– Как с голодного края сегодня, – жалуется Ася.
– Это как раз нормально, – чтобы было удобнее говорить, я разворачиваюсь к Асе почти всем телом, упираясь рукой в заднюю луку и чуть свешиваясь набок. Тропа хорошая, никуда Караш с нее не денется.
– Ничего себе норма, – возмущается Ася. Она выглядит такой удивленной, что я смеюсь. – Ох, ведь все в группе жаловались, – вспоминает она.
– В каждой группе, – вставляю я.
– Ну да, я видела, как все маются. Думала, я такой молодец и все контролирую… А у него просто аппетит был плохой. А кстати, почему?
– Может, чемерицы перед походом объелся, только сейчас отошел, – ляпаю первое, что пришло в голову. Ася удивленно приподнимает брови, и я думаю: зачем врать, да еще и так неубедительно? Теперь-то зачем врать… – Ладно… – Я снова поднимаю Карашу голову. – Слышала, что у нас кони иногда гибнут зимой?
Ася чуть хмурится:
– Ну да, Гена рассказывал.
– Ну и вот.
Не хочу говорить дальше: как ни подай – прозвучит безумно. Казалось бы, мы уже пересекли черту, за которой нет смысла заботиться, насколько сумасшедшей выглядишь, но почему-то меня это до сих пор волнует. А Ася ждет продолжения.
– В общем, Суйла и Караш как раз из таких, – быстро говорю я, чтобы отделаться. – Их волки зимой съели. Лет пять назад.
Не знаю, какой реакции жду: испуга, недоверия, блуждающей улыбки в попытке понять, в чем соль шутки. Ася не реагирует никак. Она только становится чуть более сосредоточенной.
Может, она не поняла. Или поняла неправильно. На этой горячей и пахучей, как духовка с яблочным пирогом, поляне невозможно поверить в зиму.
А может, она не хочет разговаривать о том, почему теперь они – едят.
– Ветка, – говорит Ася, и я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы успеть пригнуться.
Звериная тропа, думаю я, пока мы, то и дело ложась коням на шеи, пересекаем очередную полосу кедров. Мелкий древесный мусор липнет к моей потной шее. Кто бы здесь ни ходил – он ниже самого малорослого всадника. Кто-то высотой с марала. Или медведя.
Саспыга примерно такого же роста, думаю я.
На следующей поляне тропа почти пропадает – остаются только изумрудные проплешины там, где выбитая копытами земля смогла прокормить лишь короткую, как жеребячья шерсть, травку. Здесь мягко, ровно, и в какой-то момент Ася оказывается рядом. Мы едем бок о бок, едва не задевая друг друга коленями. Кое-где видны извилистые проходы и круглые пятна примятой травы – то ли косульи, то ли маральи лежки; раздавленные жарки едва увяли: зверь ходил здесь совсем недавно. На всякий случай я посматриваю по сторонам: здорово было бы увидеть марала. Красиво. Радостно.
И не пришлось бы тревожиться, что кто-нибудь захочет убить его и съесть.
– Хочешь, расскажу про Панночку? – вдруг спрашивает Ася, глядя строго перед собой.
– Хочу, – осторожно отвечаю я.
– Только ты зря думаешь, что это была самозащита. Он хороший человек вообще-то. Был хороший. Никак не могу привыкнуть…
– И суток не прошло, – негромко говорю я, и она бросает на меня растерянный взгляд:
– Что? А, ты про это… В общем, он хороший. Так заботился обо мне…
– Какао по утрам приносил, – подсказываю я, понимая, что лучше бы заткнуться. Лицо Аси искажает болезненная гримаса.
– Да хоть бы и какао! – сердито восклицает она и поникает. – У нас все было хорошо, по-настоящему хорошо. Я не об этом сказать хотела, тут нечего рассказывать, все было обычно и больше не важно… Мы из-за сломанного замка познакомились, – говорит она, помолчав. – У моей подруги замок сломался, мы сидели под дверью, ждали ее брата и пытались открыть вино пилкой для ногтей. Там пахло котлетами, и в соседней квартире кто-то пилил гаммы на скрипочке, и на половине бутылки мы уже ржали, когда смычок скрипел, – ну, знаешь? Ужасный звук. А он приехал отремонтировать комп ее соседу, другу его папы… – Асино лицо разглаживается. Она улыбается. Случайность, совпадение, чудо, судьба… и сломанный замок приводит ее на дно ущелья, где ходят только звери.
А Панночка лежит мертвый на заброшенной стоянке, и испуганный матерящийся конюх роет ему могилу в полной камней земле.
– Мы хотели съехаться весной, чтобы не перетаскивать шмотки по морозу. Но весна так и не наступила, все стало как-то непонятно, я думала, может, вообще уедем, зачем возиться… В общем, до переезда так и не дошло. А потом… – она вдруг замолкает, закидывает руку за спину и остервенело скребет между лопатками. Под ее ногтями на футболке проступает влажное пятно. – Никогда не была аллергиком, а здесь прям хочется шкуру с себя содрать, – говорит Ася. – Наверное, какие-то цветы.
– Запросто, – соглашаюсь я и замолкаю. Я не хочу говорить про аллергию, и Ася понимающе усмехается.
– Знаешь, я никогда не была заметной, – говорит она. – Если бы он не споткнулся об меня там, на лестничной площадке… Мир не ловил меня, понимаешь? Я Неуловимый Джо. Мне приходилось самой за него цепляться. Я себя в него вговаривала, – она осекается, с подозрением взглядывает на меня. – Наверное, я кажусь тебе чокнутой.
Ну да, вот только сейчас, мысленно усмехаюсь я. Машу рукой:
