– Не больше, чем раньше, – и Ася издает короткий смешок.
– Ладно. В общем, весна все не наступала. Я знала, что это надолго, может, вообще навсегда. А с виду все было как раньше, с виду ничего не менялось, и только слова… Я же корректор, я говорила? Как будто что-то можно исправить! И в какой-то момент я поняла, что слова потеряли смысл. Они просто ничего не стоят и ничего не меняют. Годятся только передавать информацию, и то… Да, нет, не знаю. Дерево – кедр, птица – гамаюн, смерть неизбежна, какая глупость. Я поняла, что с каждым словом либо вру, либо остаюсь непонятой, и все, что я могу сказать, – бессмысленно. И, наверное, я просто устала, но решила, что ускользать не так уж и плохо. Выскользнуть из всего этого вместо того, чтобы цепляться. – Она отвлекается, чтобы оттащить Суйлу от особенно вкусных побегов маральего корня. Изо всех сил тянет повод, лупит пятками, и ноги смешно отлетают от конских боков, как нелепые крылья. Суйла делает пару крошечных шажков, не вынимая морды из травы, пригибая ее к самому плечу в попытке урвать еще.
– Чомбур, чомбур, – рассеянно подсказываю я, но Суйла уже ухватил все, что хотел, и шагает дальше.
– Газонокосилка несчастная, – бормочет Ася и, закусив губу, снова тянет повод, вытаскивая голову Суйлы из-под его копыт.
– Так что там про выскользнуть? – напоминаю я, когда она наконец справляется.
– А, это… – спохватывается Ася. – Знаешь, он – Панночка – долго никак не реагировал, и я думала: хорошо, все исчезает, растворяется в тишине, и скоро я просто выскочу из всего, гладко так, как косточка из черешни, и наконец смогу замолчать совсем. Но оказалось, что он ничего не решал, просто не заметил. А когда понял, его прямо заело. Он как будто хотел вынуть из меня все, что я зажала за это время. Никак не мог успокоиться, все говорил, что я отгораживаюсь, что порчу отношения, в общем, все, что обычно и говорят, и это было так бессмысленно. Он все колупал и колупал меня, говорил, что ради отношений мы должны разговаривать, что беспокоится о моем состоянии… Развеселить меня пытался! – выкрикивает она, как выплевывает. – И в конце концов доколупал. Я сказала, что он идиот, что достал меня, что в гробу я видела его беспокойство вместе с заботой. А он сказал – в гробу так в гробу, после таких слов я для него умерла.
– Да уж, отлично поговорили.
– Я тоже так подумала. И ушла.
– Понятно, – осторожно говорю я. Вот здесь все обычно и начинается. – И тут он резко передумал, да?
– Ага. Сказал, что простит меня, если я вернусь. Что любит меня, не может без меня…
– Знакомая песня. И ты…
– …сказала, что нет уж. Умерла так умерла.
Я фыркаю, и Ася нехорошо улыбается.
– А он сказал, что так меня любит, что готов отправиться на тот свет, лишь бы вернуть.
– Охренеть Орфеюшка, – вырывается у меня. Ася замирает, глядя на меня огромными почерневшими глазами. Она странно подрагивает, и я успеваю встревожиться, но тут она оседает в седле, как смятое тесто, и заходится таким хохотом, что Суйла нервно крутит ушами. Ася трясется и тоненько всхлипывает. Едва одолевая спазмы, сипит:
– У него… слуха… нет…
Тут я тоже закатываюсь.
– Ну, значит, сюда не пролезет… – выдавливаю я.
Ася, завалившись коню на шею, бессильно машет на меня рукой: перестань, ну перестань. Выпрямляется, делает несколько глубоких вдохов-выдохов. В слезящихся глазах еще прыгают смешинки, нижние веки дрожат, подрагивают губы, но она уже успокоилась.
– В общем, после этого я купила путевку сюда, буквально за пять дней до отъезда, впрыгнула в последний вагон. Из принципа искала такое, что точно понравится только мне.
– Ну и правильно сделала, – я все еще улыбаюсь, но мне больше не смешно. Перед глазами стоит мертвый Панночка, приваленный к дереву в Аккае. Я вспоминаю, что жертвой в итоге оказался он, и это злит. Я не хочу сочувствовать ему. – Говоришь, он хороший человек, а сама аж в тайге пыталась спрятаться…
Ася резко натягивает повод, и я удивленно оглядываюсь.
– С чего ты взяла, что я пряталась от него? – холодно спрашивает она. Ее глаза сузились, верхняя губа подергивается, едва не приподнимаясь в оскале. – Думаешь, я не смогла справиться с бывшим и побежала убиваться в лес?
– Но…
– То, что я женщина, еще не значит, что моя жизнь вертится на хую! – рявкает Ася и вдруг яростно визжит: – Да хватит жрать!
Она замахивается чомбуром с такой свирепостью, что Суйла, вздернув морду, выпрыгивает вперед. Асю отбрасывает в седле, на ее искаженное гневом лицо ложится мгновенная тень страха. В эту секунду я вижу ту, которая размозжила камнем голову своего бывшего, и в эту секунду убийство Панночки для меня реальнее, чем когда мы с Санькой тащили под дождем его тело. Такая Ася пугает, но мне нельзя бояться.
Я догоняю ее вихляющей трусцой.
– Все-таки выглядит как побег от навязчивого бывшего, – упираюсь я. – Только решение хуже проблемы.
Ася яростно косит на меня; когда она отвечает, ее внешне спокойный голос подрагивает.
