Кто-то бросил эту дрянь в догорающий костер в последний момент перед тем, как сесть в седло. Не хотел нюхать ядовитый дым. Я бы тоже так сделала. Но мне не нравится эта штука в костре. Я не понимаю, что это, но мне от нее тошно.
– Есть кто живой? – окликаю я на всякий случай. – Эй?
Ася нервно усмехается, и ее плечи лезут к ушам. Она протягивает руку, как будто хочет меня остановить, и тут же бессильно роняет ладонь. Я почти бегом выскакиваю на следующую поляну, щурюсь на ее разноцветные волны. Кажется, вижу взмах конского хвоста у деревьев вдалеке. А может, просто рябит в глазах.
– Ну вот, а ты переживала, – говорю я, вернувшись. – Никого. – Ася молча смотрит в костер, и лицо у нее, раскрасневшееся было от пробежки Суйлы, снова зеленое. – Воняет жутко. – Я оглядываюсь, высматривая какой-нибудь сук поухватистее. – Сейчас эту хрень вытащу, потом перед уходом дожжем.
– Это не хрень, – говорит Ася. – Это кукла. – Она смотрит на меня так, будто сейчас отключится. – Моя кукла.
Ася кулаком размазывает слезы и пыль по лицу, выпрямляется и сжимает подрагивающие губы. Спрашивает:
– Как ты думаешь, чья это стоянка?
Обугленные остатки куклы лежат у нее между ступнями.
– Андрея Таежника, покойничка, – не задумываясь отвечаю я через плечо. Мне кажется, что это черная шутка, но, еще не договорив, я понимаю: так оно и есть. Не сюда ли он хотел отвести меня, думаю я, и кожу на затылке сводит, словно по ней провела невесомая лапка. Я нервно запускаю пальцы в волосы – согнать мурашки. Запереть глупые мысли. Вернуться к делу, ведь я занята делом.
Я в мрачном изумлении осматриваю припасы, вываленные перед костром. Похоже, Санька не рассчитывал найти саспыгу быстро.
– Не смотри так, я не хладнокровная психопатка, чтобы грабить рядом с трупом, – сердито говорит Ася. – Я сначала ограбила, а потом он вылез и попытался меня остановить.
– Так, конечно, лучше, – неуверенно отвечаю я. – Ладно, поняла, убирай.
Над невидимым на солнце огнем закипает котелок, в котором уже плавает мелко порубленный кусок маралятины. Рядом ждут горсть макарон в тарелке и кучка нарезанной зелени. Хватило петли вокруг стоянки: одуряюще пахнущая чесноком колба́ с гладкими красными стеблями нашлась под соседним кедром. Упругие перья лука – на болотце у ручья. Совсем молодые, еще глянцевые листики щавеля – на поляне.
Раскаленное небо трамбует мой затылок. Небо рычит на меня. Я волнуюсь: успею ли доварить суп до того, как начнется? Марфа – мое второе имя.
– А что еще съедобное здесь растет? – спрашивает Ася. Примостившись на комле, она чешется с такой яростью, что хочется схватить ее за руку, чтобы остановить. – Что-нибудь посущественнее травы? Я догадываюсь про грибы-ягоды, но ведь их пока нет… – Наверное, я смотрю на нее с откровенным подозрением. Ася грустно смеется: – Не бойся, я не собираюсь бросать тебя со всеми продуктами и снова сбегать. Просто… мало ли.
– Ну, у саранки луковицы съедобные, – говорю я. – Крахмалистые.
– А на вкус как?
– Понятия не имею.
– Я думала, ты здесь все знаешь, – в ее голосе слышен призвук разочарования. – Неужели самой не интересно?
– Интересно, – сухо говорю я. – Но мое любопытство не стоит того, чтобы убивать куст лилий.
Ася дергает головой, как от злой занесенной руки, и скребет ногтями бедро.
…Позже я буду, корчась от отвращения, мучительно перебирать одно стыдное воспоминание за другим, тщетно пытаясь понять: когда, в какой момент я поняла, что происходит? Тогда? Потом? Или это знание сразу было со мной и я, раз попробовав, получила способность чуять знакомый запах, ловить в воздухе неодолимо манящий вкус? Может, моя тревога с самого начала была всего лишь голодом, сочувствие – лицемерной маской, забота – ловушкой настолько сложной, что я сама попалась в нее?
…Ася чешется, сконфуженно пряча глаза. Чтобы справиться с неловкостью, я говорю:
– Есть еще кандык, тоже луковичный. Может, замечала на перевалах, там, где снег еще толком не сошел, – такие розовые с белым цветы, вывернутые наизнанку.
– Его, наверное, тоже жалко.
– Да нет, его здесь целые поляны. Просто он отцветает уже к концу весны и листья сразу сгнивают, не найдешь. А наверху копнуть ни разу руки не доходили.
