– Санька тот еще охотничек, – говорит Ленчик, – ты его байкам не верь, помню, поехали мы как-то с его батей, ну и Саньку прихватили, а ему лет двенадцать было, совсем еще пацанчик… Мишку взяли – лапы там, клык, ну и козла стрельнули… Так Санька потом в школе рассказывал, как пятерых мишек зараз…
Я пожимаю плечами.
– Охотничек или нет, а я от нее метрах в десяти была. А я, знаешь, не охотничек.
– Ты тоже трепаться горазда, – отрезает Ленчик, и меня на мгновение окатывает волной нелепого жара. – Значит, вы с Санькой там вчера бегали? А подружка твоя где?
– Наверху осталась, – с деланой небрежностью отвечаю я и поспешно отпиваю чай. Может быть, это шанс все-таки вывернуть разговор на нужное… – Ты, кстати, как нас находил-то все время?
– Я? Вас? Находил? – Ленчик возмущенно выпучивает глаза. – Да я задолбался от вас – куда ни приду, там вы уже торчите, свободной стоянки не найти!
– Помогал нам… – говорю я почти жалобно.
– А что же, смотреть, как вы голодом-холодом шаритесь?
– Куклу принес!
– Какую куклу? – удивляется Ленчик, и я замолкаю.
Ленчик щурит и без того узкие, непроницаемые глаза, и в доме становится душно. Я вдруг отчетливо ощущаю, что заперта в тесном пространстве с человеком, которому не доверяю ни на грош, и даже кошусь на дверь. Из войлока, покрывающего доски, выступает совершенно обычный квартирный замок, и мне очень хочется, чтобы он был открыт. Но это не страх, это – тоска, как на мелком болоте: один неловкий шаг – и провалишься по колено, начерпаешь полные сапоги, все ненадежно, везде подвох. Ни слова напрямую, все сказанное – совсем не то, что имеется в виду, а ты сиди расшифровывай и не забывай, что, может быть, это вранье, не расслабляйся ни в единой реплике, а ошибешься – выйдешь неловкой, нелепой, бестактной дурой. Тоскливо. Противно.
Я рассматриваю Ленчика – тот снова весело суетится у чайника – и понимаю, что не могла пойти на охоту с Сычом и Мишкой по той же причине, по которой не хочу больше оставаться в избушке Ленчика. Одно дело – пасти вместе туристов, заниматься общим делом, понятным и прозрачным, и совсем другое – пойти наверх в обстоятельствах не таких очевидных. Договариваться с ними я могла, хотеть пойти – могла, но в последний момент увернулась бы аккуратно и незаметно. Чего проще – устроила бы так, чтобы Аркадьевна меня не пустила. Это все она, злая Аркадьевна, я так хотела, а она завалила меня работой, не могу же я ее послать!
Так почему я оказалась на охоте? Неужели саспыга уже тогда отравила меня, неужели достаточно было оказаться рядом, чтобы согласиться на это изматывающее, ноющее, как заноза, напряжение? Нет, было что-то еще. Был
– Лень, тогда на охоте… кто еще был, кроме нас с тобой? – тихо спрашиваю я. – Мишка, Сыч, а третий?..
Ленчик закатывается веселым смехом.
– Склероз одолел? Стареешь, ох, стареешь… Да Илюха это твой был, Илюха! Ты что, правда забыла?!
Табуретка подо мной плывет, и воздух становится темным, кислым и начисто лишенным кислорода. Я не хотела этого помнить, да? Я даже не хотела помнить, сколько лет уже не ходила с Ильей наверх. Сколько лет даже толком не разговаривала с ним.
Избушка Ильи стоит на самом краю Кучындаша – там, где урочище сужается, снова превращаясь в долину, прорезанную разбитой дорогой на Озера. Илья здесь только летом, на зиму он возвращается в город, но его домик намного теплее и крепче, чем развалины, в которых живет (иногда ночует) Ленчик. Коновязь и очаг под навесом, но никакого огорода – только слегка пощипанная конем трава. И никакой крапивы. И – полосатый гамак, натянутый под козырьком крыльца рядом с несколькими разобранными седлами – промазывал, наверное, и отложил обсохнуть. Илья покачивается в гамаке, прикрыв глаза, проводки наушников спускаются по груди. Может быть, слушает музыку, но, скорее всего, книжку.
Я рассматриваю его исподтишка. За это время он постарел. Все тот же красноватый загар и светлые до белесости волосы, но – глубокие складки на лице, но – новый, серебристый оттенок щетины… Да сколько же времени прошло?!
(– Телефончик-то я записал, – говорит Сыч. – Только… Да ладно, и правда, погнали завтра с утра.
Я бы запрыгала от радости, но в голову тут же забредает трусливая мыслишка: несколько дней наверху в компании Мишки и Сыча – это же свихнуться можно. Вот бы с нами был кто-то, с кем можно разговаривать, не выбирая слов и не ожидая подвоха. Кто-то, с кем я привыкла чувствовать себя в горах свободно, весело и безопасно. Кто-то, кто покажет то красивое, что я сама не заметила. Кому я привыкла доверять с самого первого своего похода, с тех пор как я была ошалевшей от гор туристкой, а он – инструктором, учителем, гуру…
– Ты же пойдешь? – спрашиваю я Илью. Я знаю, что ни единому слову о саспыге он не верит – не так у него мозги устроены. У Ильи на лбу написано: какой только дурью не маются.
– Ты же знаешь, я не охотник, – уклончиво отвечает Илья, и Мишка насмешливо фыркает в темноте, тихо, но отчетливо. Тени у рта Ильи становятся чуть глубже, и мне хочется зашипеть на Мишку. Расфыркался тут как дурак.
