– Меня там изнасиловали, если тебе интересно, – просипел он, едва ворочая во рту языком, сдерживая в горле подступающую рвоту от наполнившего помещение запаха, и пытаясь сглотнуть. – Потому что я гей, – потерпев очередную неудачу, продолжил он, возвращаясь мыслями в старые душевые приюта, в мельчайших деталях воспроизведя в голове произошедшие той страшной ночью события. – «Сраный пидор» – так они говорили, когда забивали ногами мне в жопу грязную бутылку, – царапнув ногтями ручку ножа, вспомнил брюнет, замолкая в ожидании ответа, хотя прекрасно знал, что его он не услышит.
Заполняя паузу в своем продолжительном монологе, Микки перехватил орудие расправы удобней и отчистил острое лезвие от остатков крови отца о собственные джинсы, избавляя нож от красного и сосредотачиваясь теперь на совершенно другом цвете.
Милкович мог бы раньше назвать отражающий свет лампы металл серебристым, но теперь он четко видел разницу.
Микки любил блеск серебра.
Чистого, искрящегося на бледной коже его Хранителя, покрывающего худощавую фигуру причудливым рисунком, отмечающим каждое прикосновение Микки к мягкой коже Йена. Или тот, что видел он в расстилающейся по полу дымке, оповещающей Милковича о долгожданной встрече с рыжеволосым парнем. И, конечно, блеск крошечных искр на кончиках пальцев Хранителя, развлекающего ребенка фигурками из тумана или залечивающего рваные раны его тела.
– Самый разговорчивый, кстати, теперь вряд ли сможет сказать хоть что-то, – возвращаясь к своему рассказу, поделился брюнет с Терри своей маленькой победой, окончившейся сломанной челюстью обидчика, отрезанным языком и продолжительным тюремным сроком Микки в колонии для несовершеннолетних.
И рассказал отцу о годах, проведенных в компании трех стен и толстой ржавой решетки, не упуская ни одной детали: наркотическая зависимость, драки и новые знакомства, появление на пальцах татуировки, так заинтересовавшей мужчину при знакомстве, и долгожданное освобождение – брюнет рассказал ему все, не желая делиться лишь самым ценным.
Тайна ночных визитов в камеру неземного создания, охраняющего его и оберегающего от новых ошибок, осталась в голове и сердце.
– Я вышел три месяца назад, – тяжело сглотнув, подвел черту он под очередной главой своей жизни и вновь притих, поворачивая голову к обескровленному лицу, заглядывая в распахнутые грязно-серые глаза мужчины, собираясь продолжить.
Но не смог осуществить желаемого сразу.
Сосредотачиваясь на паре небольших цветных кружков, Милкович задумался о том, что глаза отца он помнит именно такими – мутные и блестящие от большого количества проглоченного алкоголя, с расширенными травкой и другими наркотиками зрачками, следившими за каждым движением маленького мальчика, пытающегося закрыть своим телом мать.
Серо-голубые, совсем не похожие на его и мамины, оттенка чистого неба, они навсегда остались в его памяти, борясь за лидирующие позиции в воспоминаниях с другими, одного взгляда в которые хватало Микки для желания просыпаться по утрам.
Брюнет ни у кого не видел оттенка, подобного цвету глаз Йена, и дать ему какое-то четкого определение до сих пор не мог.
Иногда это был цвет свежескошенной на рассвете травы, когда Хранитель, пойдя на поводу своего подопечного, оставался с ним на ночь, и Микки удавалось проснуться раньше, встречая первый взгляд Йена при пробуждении. А по вечерам, деля с рыжим страстные поцелуи или более целомудренные, но не менее возбуждающие прикосновения губ к губам, на ум Микки приходили ассоциации с глубоким темным оттенком хвойного леса, блуждать в котором Милкович мог часами.
Чистые изумрудные или малахитовые с тонкими разводами и вкрапления более темных оттенков – цвет глаз Хранителя не поддавался четкому описанию, но спутать его с любым другим Микки не мог.
Покрасневшие от мельчайших кристалликов соли его собственные глаза сильно чесались, вынуждая брюнета поднять перепачканную кровью руку к лицу, незаметно стирая дорожки влаги с щек, желая скрыть от мужчины проявленную слабость, оставляя на коже новые следы преступления в компанию к уже подсохшим капелькам крови на лбу и подбородке.
Согнутые в коленях и подобранные к груди ноги занемели, моля сменить положение, но Милкович лишь вобрал в грудь побольше воздуха, отмечая, что дышать стало чуть легче, и продолжил свой рассказ:
– Теперь я живу с Мэнди, – обозначил он присутствие в своей жизни еще одного близкого человека. – Ну, та девчонка из детдома, – поспешил уточнить брюнет личность своей названной сестры, рассказать про которую отцу он успел примерно полчаса назад.
И поделился подробностями совместного проживания с девушкой, обеспечивающей брата горячей пищей и хорошим настроением во времена совпадения графиков работ, умалчивая о неожиданном открытии прошлого заработка Мэнди, обеспечившего его возможностью покупать наркотики в колонии и участвовать в тюремном тотализаторе.
Микки не знал, сколько прошло времени, как долго он просидел в компании своего молчаливого собеседника, но успел рассказать ему всё.
Почти.
