Дикие ветры бегут, визитеры в верхушках качающихся,
День за днем спокойным, часовые небесного мира[37],
Возлежащие на пурпурной мантии неба,
Глядят вниз на богатую тайну и тишину,
И внутри поют свадебные воды ключей.
Вокруг огромные, шепчущие и разноликие
Высокие лесные боги взяли в их руки
Человеческий час, гостя их вековой пышности.
Утра, одетые в зелень и золото,
Гобелен света солнца и тени
Станут палатами отдыха, тебе подобающими".
Она помолчала, словно голос его все еще слушая,
Не желая очарование развеять, сказала затем медленно.
Раздумывая, она отвечала: "Я — Савитри,
Принцесса Мадры. Кто ты? Какое имя
Музыкальное людям тебя на земле называет?
Какой ствол королей, напоенный счастливым потоком,
Расцвел наконец на счастливом одном берегу?
Почему в непроходимых лесах ты живешь
Далеко от славных дел, которых требует юность,
В убежище отшельника и земли размышлении диком,
Где лишь со своей свидетельствующей самостью бродишь
В зеленом одиночестве безлюдном Природы,
Окруженный громадой молчания
И сплошным ропотом первозданных покоев?"
И Сатьяван ответил Савитри:
"В дни, когда его взгляд смотрел на жизнь еще ясный,
Дьюматшена, король Шалвы когда-то, правил
Землями, что от этих вершин,
Проводящих свои дни в изумрудном восторге
В доверительной беседе со скитальцами-ветрами,
Поворачивают, глядя назад на южное небо,
И спускаются по склонам холмов размышляющих.
Но бесстрастная Судьба шевельнула своей рукой накрывающей,
И живая ночь окружила пути человека могучего,
Светлые боги небес отозвали назад свой дар беззаботный,
Забрали из глаз опустевших свой радостный помогающий луч
И увели от него богиню изменчивую.
Изгнанник из империи внешнего света,
Утерянный для дружбы зрящих людей,
Он живет в двойном одиночестве, внутри,
И в торжественном шелесте леса.
Сын того короля, я, Сатьяван, жил
В удовольствии, ибо еще не знал я тебя,
В своем густонаселенном одиночестве духа
И в огромном жизненном ропоте, родственном мне,
Обширностью вскормленный, ученик одиночества.
Великая Природа пришла к ее ребенку, вновь обретенному;
Я правил в царстве более благородного рода,
Чем тот, что человек может создать на тупой Материи почве,
Я встречал искренность первобытной земли,
Я наслаждался близостью Бога-младенца,
В огромных задрапированных палатах ее государства
Свободно в безграничных чертогах я жил,
Балуемый теплой матерью всех нас,
С моими природными братьями в ее доме воспитывался.
Я лежал в просторных нагих объятиях неба,
Сияние солнца обнимало благословляя мой лоб,
Ночью лучей луны серебристый экстаз
Целовал мои тяжелые веки, чтоб спали. Утра земли были моими;
Соблазняемый слабым шорохом облаченных в зелень часов,
Я скитался, в лесах затерявшись, лежал в голосе
Вод и ветров, участник радости солнца,
Слушатель вселенских речей:
Мой дух удовлетворенный внутри меня знал
Наше богоподобное первородство, наслаждался жизнью,
К которой были близки небеса и земля.
До того, как Судьба привела меня в этот мир изумрудный,
Разбуженный каким-то предзнаменующим касанием внутри,
Раннее предвидение в мой ум приблизило
Великое немого животное сознание земли,
Ныне столь близким мне ставшее, покинувшему прежнюю роскошь,
Чтобы жить в этом грандиозном ропоте, обширном и смутном.
Я уже встречал ее в грезе моего духа.
Словно в страну души более глубокую
Перемещая живой образ земли,
Сквозь внутреннее видение и чувство пробуждение пришло.
Зримые чары преследовали часы моей юности,
Все вещи, пойманные в цветных линиях глазом,
Были увидены заново в интерпретирующем разуме,
Который искал в форме, чтоб уловить душу.
Юный бог-ребенок взял мои руки, что держали,
Двигались, велись поиском его прикасания,
Яркими формами и оттенками, что в его зрении плыли;
Написанные на странице и камне, они говорят людям.
Высокой красоты визитеры были моими друзьями.
Ржущая гордость быстрой жизни, что бродит,
Гривоветренная, по нашим пастбищам, на мое настроение видящее
Бросала силуэты скорости; пятнистые олени, толпящиеся
На фоне неба темнеющего, становились песнею
Вечера молчанию души.
Я ловил неким вечным зрением внезапного
Зимородка, мелькнувшего к темневшему омуту;
Медленного лебедя, серебрившего лазурное озеро,
Магической белизны силуэт, сквозь грезу парусом плывший;
Листья, в страсти ветра дрожащие,
И узорные бабочки, сознательные цветы воздуха,
И странники-птицы в голубой бесконечности
Жили в картинах моего внутреннего зрения;
Деревья и горы стояли там как мысли от Бога
И бриллианты длинных клювов в их ярких платьях,
Павлины, раскинувшие на бризе свои полнолуния,
Словно фресками мою память раскрасили.
Я вырезал мое видение из леса и камня;
Я ловил эхо слова всевышнего
И ритмы-удары бесконечности мерил,
И ловил слухом вечный Голос сквозь музыку.
Я ощущал прикосновение скрытое, я слышал зов,
Но не мог обнять моего Бога тело
Или удержать меж ладоней ноги Матери Мира.
В людях встречал я странные части Себя,
Что фрагментов искали и жили во фрагментах:
Каждый жил в себе и для себя одного
И с остальным был связан лишь мимолетными узами;
Каждый чувствовал страсть своих поверхностных горя и радости,
И не видел Вечного в его тайном доме.
