— М-да, Аниська, не зря тебя Настена… Я тебя отвлекал от руки, в которой кольцо держал?
— Отвлекал.
— Так и Осьма нас своими оговорками, якобы случайными, отвлекал от мыслей, по которым разговор краем скользнул. Ты варежку раззявил на оговорку, значит, от той мысли, которую Осьма скрыть хотел, отвлекся. Вот и все!
— Так что же, выходит, что ни одному его слову верить нельзя? Обведет, обманет?
— И в чем же он тебя обманул?
— Ну… не знаю. Но обманул же?!
— Не знает он! А такую пословицу слыхал: "Не хочешь, чтобы врали — не спрашивай"? Ты что, поп, чтобы перед тобой исповедоваться?
— Нет, но как-то нехорошо…
— Нехорошо в чужие дела нос совать! Прищемить могут, а то и оторвать… вместе с башкой.
— Это верно…
Некоторое время ехали молча. Алексей искоса посматривал на бывшего десятника, а тот молчал, углубившись в свои мысли. Наконец, когда впереди уже показались дома Нинеиной веси, Анисим неожиданно робким голосом, попросил:
— Леха, ты это… не оставляй меня с волхвой одного… боязно как-то…
— Ну что ж вы, как дети малые? Один мошкары боится, другой… Видал я всяких кудесников! Вон, у половцев колдуны — глядеть страшно. Вид страхолюдный, амулетами с ног до головы увешан, завывает, аки зверь лютый, а ближе посмотришь — человек как человек: кровь, как у всех, смерти боится, как все, и помирает тоже, как все. Нет, волхва, конечно мудра и умениями многими владеет… даже и вообразить-то, что ей ведомо и доступно, простому человеку невозможно, но человечину-то не ест, кровь не пьет. Ты, кстати, ее боярыней Гредиславой Всеславной величай. Что еще?.. Не крестись при ней, по старине вежество блюди, да ты и сам понимать должен…
На рассвете, как только стало достаточно светло, чтобы двигаться по лесу, три десятка Младшей стражи, вместе с наставниками тронулись в путь — туда, где должны были собраться "христиане-подпольщики". Остатку десятка Первака поручили присматривать за ранеными, а заодно и за хуторянами, а десяток Демьяна под руководством Ильи начал готовить переправу через болото для раненых и добычи.
Мишка, в очередной раз клюнув носом, вздрогнул и огляделся по сторонам. Отроки тоже выглядели не выспавшимися — рано подняли, да и спали, после всех приключений, наверняка неважно: все-таки первый бой. Старшине же их толком не удалось поспать вообще — сначала разбирался с содержимым шкатулки, потом писал грамоту деду (гусиным пером, кстати, писать оказалось гораздо неудобнее, чем школьной "вставочкой" пятидесятых годов), потом пришлось спорить с Алексеем, считавшим, что к "христианам-подпольщикам" достаточно отправить гонца с предупреждением. Мишка же доказывал, что братьям по вере обязательно надо показать, что за болотом есть реальная сила, которая, если ей помочь изнутри, может освободить их из-под власти язычников.
Наконец-то улеглись, но покоя не было и во сне — стоило только закрыть глаза, как "бойцы" боярина Журавля начинали рубить ребят из второго десятка, а Мишка все никак не мог поднять самострел, словно руки отнялись. Так и промаялся до самого подъема. Алексей, глядя, как Мишка пытается привести себя в работоспособное состояние с помощью колодезной воды, назидательно поведал:
— Привыкай, Михайла. Рядовой ратник должен быть выспавшимся и сытым, десятник — сытым и тоже выспавшимся, но только если у него в десятке все справно, сотник в походе не высыпается никогда, а ест, как придется, воевода же спит и совсем мало, а пищу вкушать себя заставляет, потому что с недосыпа аппетит пропадает начисто.
Сам Алексей был бодр, как будто прекрасно спал всю ночь. Вот и сейчас он ехал где-то впереди, время от времени принимая доклады передового дозора, которым командовал Стерв.
Мишка, видимо, снова задремал, потому что не заметил, как к нему, стремя в стремя, пристроился Дмитрий.
— Ты чего, Мить?
— Алексей чего-нибудь говорил, как мы вчера управились?
— Сказал, что хорошо получилось, только Демьяну на ограде сидеть не надо было — наша сила в расстоянии и движении.
— Сам же приказал!
— Они тоже учатся, Мить, стрелков в ратнинской сотне раньше никогда не было, только лучники.
— Учатся! — Дмитрий зло одернул коня, потянувшего куда-то в сторону. — Демьяну еще повезло, я сейчас послушал, что десятник стражников про смотрящего рассказывал, так выходит, что он всех перебить мог. Прозвище у него было Ловита[45]. Охоту любил страсть как. И все время толковал, что самая увлекательная охота — на человека. Он и сюда-то приехал, чтобы поохотиться всласть. Отобрал бы самых молодых и сильных из христиан, отпускал бы по одному, а потом выслеживал бы и бил, как зверя. Оттого у него и стрелы в колчане почти все охотничьими были. А лучником был редкостным — мог с седла, на полном скаку, чуть не половину стаи гусей в полете перебить, пока они в сторону отлетят. Не вранье, как думаешь?
— Не знаю, надо Луку спросить, он в этом деле сам мастер. Ты лучше скажи: как ребята спали, не кричали, не вскакивали?
