Погостный десятник Кондратий, еще немного побуравив Корнея взглядом, шумно выдохнул и опустился на лавку. Тотчас почти все ратнинцы совершили одно и то же движение — слегка опустили правое плечо и шевельнули рукой возле голенища сапога — убрали на место засапожники. Никакого поединка, конечно же, не произошло бы, погостных десятников просто-напросто не выпустили бы из горницы живыми.
— Ну, что надумал, Михайла? — вернул общее внимание к Мишке Корней. — Была надежда, что кто-то из них опамятует, или я зря старался?
— Была, господин воевода! Еще в войско Александра Македонского старались не брать тех людей, которые бледнеют при опасности или разозлившись. Если кровь от головы отливает, то человек и соображает медленнее и видит хуже. Когда ты сказал про Рудного Воеводу и приказал десятнику Егору убивать за трусость или неповиновение, десятник Кондратий раскраснелся и вспотел, значит, был готов спорить или драться, а десятник… прости, не знаю имени, побледнел, да так и сидел потом, словно пришибленный.
Мишка вовсе не был уверен в правильности того, что излагает, но среди собравшихся вряд ли нашелся бы квалифицированный оппонент. Впрочем, усилить впечатление не мешало.
— И еще одно, господин воевода, — продолжил Мишка, — слова десятника Кондратия об оставленном за старшего писаре показывают, что он не только о себе, но и о деле думает.
— Кхе! Писарь-то, поди, первый в бега кинулся? А, Кондраша?
— Первым он к кладовым кинулся! — отозвался Кондратий. — Две телеги наворотил, а семейство его еще две нагрузило скарбом домашним, только на выезде второпях за воротный столб зацепился, колесо соскочило, телега в воротах застряла… так все там и остались.
— То есть народом он не командовал, не ободрял, не успокаивал, что надо делать, не указывал? — уточнил Корней.
— Даже и не думал!
— Кхе! Ну, а вы куда смотрели?
Вместо ответа десятник Кондратий многозначительно покосился на своего напарника, имени которого Мишка не знал.
— А чего я-то? — нервно среагировал тот. — Сказано, писарь за старшего, значит, он за старшего, я-то чего?
— Готов биться об заклад, — обратился Мишка к "бледному и безымянному", — что ратник Дорофей в твоем десятке состоит.
— А чего Дорофей-то? Ну, у меня, и что с того?
— А то, что, как он пленного насмерть забил, я видел, как он грабить наладился, пока другие еще воевали, тоже видел, а в бою я Дорофея не видел, как ни смотрел.
— А ну, заткнись, сопляк! — гаркнул вдруг Корней. — Молод еще взрослых ратников судить!
— Ишь борзый какой! Не видел он! — продолжал дед, но Мишке было видно, что разозлился он не всерьез, а "для проформы". — А что ты вообще видел? Молокосос, едрена-матрена, сейчас вот велю тебя пинком под зад отсюда выкинуть…
— А и велеть не надо! — Фома начал подниматься из-за стола. — Я его сейчас сам уму-разуму поучу…
Тук, д-р-р — метательный нож воткнулся в столешницу между пальцами руки, которой Фома оперся на стол, и мелко задрожал.
— Пусть вот он меня выкинет! — Мишка указал пальцем на "бледного и безымянного". — Ну, давай! Я же тебя обидел и о человеке твоем дурное слово сказал. Давай! Чего сидишь?!
— Пугать меня, недоносок?! — Фоме явно было обидно, что от неожиданности он испуганно отдернул руку уже после того, как Мишкин нож воткнулся в дерево, не задев пальцев. — Давно пора тебе…
Ш-р-р — скребанул по столешнице окольчуженный локоть Алексея. Рудный Воевода не повернул голову и почти не изменил позу, но как-то сразу стало понятно, что его движение и скребущий звук адресованы десятнику Фоме.
— Назови свое имя! — игнорируя Фому, продолжил Мишка, обращаясь к "бледному и безымянному". — И я — боярич Михаил, сын Фролов из рода Лисовинов, опоясанный воин…
Закончить формулу вызова на поединок Мишке не дал десятник Егор:
— Корней, уйми щенка, не то мы его уймем, и этот, — Егор качнул головой в сторону Алексея, — не поможет!
