Я отрицательно качаю головой и вздыхаю. Нет, ничего не будет, Аля. Все в прошлом. Иногда оно просто невыносимо. И некому сказать тебе: Все. Стой, приятель. Все, что могло случиться, уже случилось. Аминь, брат. В свете фар колеблются тени. Я бессмысленно смотрю на них.
Итак, Марта Фойгт, рыжая бестия со смуглой кожей. Она где-то там, в серой неизвестности между пятен света. Останавливаюсь на площадке у супермаркета, из витрин которого льется слепящий свет, у конурки моей таинственной курочки мест нет. Старый отель окружен машинами, как осажденный замок неприятелем. Изза этого, приходится растрясти жирок, пройдясь сотню метров до входа. На общем фоне я не выделяюсь, вид у меня помятый, как раз для клиентуры подобного рода ночлежек.
Я вообще не обращаю внимания на внешний вид, разве что причесываюсь и чищу ботинки. Сейчас эта лень играет на руку, сидящий за стойкой таракан принимает меня за очередного клиента. Единственное, что его удивляет, что я прибыл один, а не с подружкой. Вид у него самый что ни на есть нерадостный: серая рубаха навыпуск, шлепанцы, сальные волосы, собранные в хвост и порнографический журнал, который он с интересом изучает. «Горячие бабушки» написано на обложке. Я могу порекомендовать ему одну пламенную бабулю по имени Лина. Так, просто из расположения к этому несчастному крабу. Та лечит наложением губ. К ней тянутся цветущие бугенвиллии, слепые прозревают, паралитики восстают из кресел. Полностью или по частям! Астматики дышат без перханья! Тромбозы пробиваются закипающей кровью! Вот что она несет на хрупких плечах, эта медицинская Мадонна.
Но рекомендации не мой стиль, я молчу. Каждый должен жить своим умом. Политики с попами этим правилом не пользуются, а зря. Им все время кажется, что все живут неправильно, не так как надо. И они учат нас жить, забывая, что их самих некому учить. В итоге мир уже превратился в болото никому не нужных советов, над которым развевается большой, многоцветный флаг человеческой глупости.
Количество ее таково, что с каждым новым проповедником критическая масса вот-вот может случиться. И тогда все наше общество: с доктринами, нотами протеста, кодексами чести, рекламой, святыми угодниками, всеобщим враньем, выложенным добрыми намерениями, фондами спасения людей от самих себя, подслушиванием, скандалами, коррупцией и прочими изобретениями, рванет, как передутый шарик. А после, на фоне фонарных столбов с фигурками прошлых святых выползет новый блаженный, который пробормочет первый совет, приближая и без того близкий конец света. Мне кажется, что участвовать в этом глупо.
Любитель зажигательного рококо выдерживает стиль: не выражает ко мне никакого интереса. Жизнь его мало интересует, он перешел в другое измерение — пошлых фотографий и эротических, опоздавших лет на тридцать, иллюзий.
— Салют! — доброжелательно говорю я, — Как дела?
— Что надо? — он не любезен, этот затхлый старьевщик с длинным волосом. Я отрываю его от дел. Сам по себе факт моего существования в этой Вселенной его раздражает. Так же, как пятно на скатерти раздражает помешанного на чистоте.
— Кое-кого ищу, — я продолжаю ослепительно улыбаться. Он по-рачьи приподнимает глаза над стойкой и остро шутит.
— Неприятностей?
— Ты будешь смеяться, мек. Но я ищу человека.
Со вздохом отложив журнал, археолог-любитель откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди. Понятие «человек» ему не знакомо, оно из другой реальности. Из всех существ, которых он видел ни одно не подходит под это определение. Я уверен, что в верхнем ящике его стола лежит что-нибудь огнестрельное. Универсальный переводчик на любой язык, в случае неприятностей с незнакомцами.
«Он ищет человека, надо же!» — читается в его глазах. Мои желания ставят в тупик. Он не намерен слушать. Замыкается в себе. Тянет резину. Презрительно меня разглядывает. Его мозг замыкает. Я внушаю ему подозрения. Последний раз, когда тут кого-то искали, был большой шум и куча полицейских машин.
— Девушка, смуглая, в очках. Волосы рыжие, — с именем и фамилией я расстаться не спешу. На такую информацию, у таких типов как мой собеседник обычно сразу же отрицательное мычание. С этим ничего не поделаешь, обычный трущобный рефлекс, имена почти номера паспортов. Ничего не знаю, ничего не вижу… И только когда описываешь внешность, только тогда они изображают мыслительный процесс. Морщат эмбриональный лоб и поднимают глаза в потолок, будто там написано то самое вранье, которое они на тебя выльют.
— Не знаю такую, — информирует мой собеседник голосом золотаря, упустившего бутерброд в выгребную яму.