29 июня 1944 года он опять был ранен в ногу и отправлен в полевой госпиталь».
От санроты до госпиталя всего два дня и прошло.
— Поставили меня, значит, в строй, дали автомат и — дальше, на Бобруйск. Вошли в город где-то с юго-запада, пробивались с боями очень тяжелыми, улицы помню, вокзал и надпись «Бобруйск». Мы, наш корпус, немцев замкнули, и они пытались выйти из окружения. Пьяные офицеры шли впереди с криками, и мы их атаки отбивали одну за другой, в рукопашную переходили. Тяжко было, у нас даже раненные в голову не отходили. Атак десять в этот день отбили, не меньше. Это было 28 июня — ужас!
— Двадцать шестого, когда похоронили, было тяжелее или двадцать восьмого?
— Двадцать восьмого, что вы! Ну а потом сели на самоходки и на Минск. В Осиповичах меня и ранило. Я бежал вслед за танком, и что-то по ноге меня стукнуло, захромал, но бегу. Потом из ботинка кровь пошла. Санбат был в Бобруйске в одной из школ. Уже по радио услышал: освободили Минск, и наш танковый корпус — там…
— А когда домой вернулись?
— Не скоро. Уже 1946 год шел, а я еще все в Берлине был, служил. Сообщили, отец умер — а он еще в гражданскую воевал,— и меня на двадцать дней — домой, в кратковременный отпуск. Ребята-шоферы проводили до вокзала, посадили в плацкартный вагон. Еду. Форма цвета хаки. Шерсть — галифе, гимнастерка с карманами, костюм — с иголочки: по заказу шили в Германии немецкие мастера. А на груди у меня две планки — ранение и контузия и одна медаль — «За победу над Германией».
В Москве — пересадка, взял на Казанском вокзале в военном продпункте хлеба, консервов, сахару на три дня по солдатскому аттестату и поехал дальше, на Оренбург. Двое суток, наверное, ехал. Теперь-то около полутора, а тогда — двое. Пошел на автовокзал, узнал расписание на Илек. Был вечер, вернулся на железнодорожный вокзал, переночевал. До Илека сто двадцать километров, часа четыре с половиной, автобус маленький, газик. Последние километры уже пешком. К вечеру, в шестом часу, подхожу к деревне, наш дом восьмой с краю. Иду, чемодан в руке. Калитку открываю… Да, вот еще, патефон же у меня в другой руке, как же я забыл-то! Я его матери в подарок вез и несколько пластинок вез — Утесов, Лемешев и Русланова. Ну я вошел, калитку захлопнул, а мать у печки стоит — я уж в окно вижу,— она на стук обернулась. Как закричала… «Сын!» Шагнула ко мне и тут же на лавку рухнула, за сердце держится. Села и плачет. Я говорю: «Что же ты плачешь…» Потом вся деревня к нам в дом ходила, председатель колхоза пришел.
…Мать Сунгатуллы плакала все первые дни, а сын улыбался:
— Я же говорил тебе — вернусь из Берлина.
И у войн есть свои законы, пусть жестокие; и побежденным, пусть обездоленным, обращенным в неволю, оставляли право на существование. Фашисты же вели войну на полное истребление — наций, народов.
«Народ, который считает Льва Толстого великим писателем, не может претендовать на самостоятельное существование».
(Гитлер)
«Английский народ — это выродившееся племя плутократов, неспособных более к творческой жизни».
(Розенберг)
«Зараженная негритянской кровью Франция является чумным очагом в Европе».
(Гаусгофер)
«Польшу не щадить».
(Гитлер)
Можно продолжить цитаты, а можно бы и эти не трогать. Есть другие слова — сумма всех слагаемых, глава фашистского рейха произнес их перед воспитанниками политической школы СС 23 ноября 1937 года, за два года до войны.
«Немецкий народ имеет право завоевать Европу и превратить ее в Германскую империю немецкого народа».
Европу — всю.
Для того чтобы выполнять программу биологического истребления народов, предусмотренную «генеральным планом «Ост», нужен был размах. Европа покрылась сетью тюрем, гетто, лагерей принудительного труда, уголовно-административных, концентрационных, «фабрик уничтожения». Густота их на карте напоминает тундровый лес: общее число их в оккупированной Европе, включая саму Германию,— свыше 14.000.
Да, включая Германию. К 1939 году за колючей проволокой находились 250.000 антифашистов, из них 32.000 погибли. Пролог.
А вот сама драма.
