Освенцим был не только самой большой в истории человечества «фабрикой смерти», но и лабораторией новых видов преступлений: речь шла уже не о миллионах, а о будущих десятках миллионов жертв. На заключенных испытывали химические средства, которые недостаточно испробовали на собаках,— это было выгодно. Профессор Клауберг платил комендатуре лагеря за одну женщину по одной марке в неделю. На эту марку в неделю подопытную собаку прокормить было невозможно.
Фармацевтическая фирма Байэр сообщает коменданту Освенцима:
«Мы получили отправленных вами 150 узниц… Опыты произведены. В живых не осталось никого. Вскоре я свяжусь с вами относительно новых поставок».
Доктор Менгеле занимался противоположной проблемой: как увеличить способность к деторождению арийских женщин, которые бы смогли рожать больше близнецов, ведь немецкими детьми надлежало заселять весь завоеванный мир. Для Менгеле поставляли детей-близнецов, он переливал кровь от одного к другому, затем убив их уколами фенола, сравнивал внутренние органы. Практика для палача редкая, ведь в мирной жизни близнецы редко умирают вместе.
Смерть, поставленная на поток, приносила фашистам доход. Для уничтожения 1.500 человек требовалось 6—7 килограммов «Циклона В». С 1941 по 1944 год в лагере было израсходовано 20.000 кг «Циклона». За продажу этого газа фирма «Дегеш» выручила 300.000 марок. Одежда, обувь, белье убитых передавались гражданскому населению или продавались в магазинах по низким ценам. Драгоценности — обручальные кольца, перстни, серьги, меха, произведения искусства продавались за рубежом, на вырученные деньги приобреталось сырье для экономики.
Вырванные у жертв золотые зубы тут же, в крематории, переплавлялись в специальном тигле. Плавка давала до 12 кг золота в день.
На чердаках крематориев сушились волосы убитых, которые продавались десятками тонн текстильным фирмам по полмарки за килограмм.
Пеплом засыпали болота или удобряли поля лагерных хозяйств. На этих полях росла самая сочная капуста.
Все шло в дело. Из заключенных Освенцима изготовлялись даже анатомические пособия. В 1943 году лагерное начальство передало анатомическому институту в Страсбурге 115 специально подобранных заключенных для пополнения коллекции скелетов.
…Невозможно представить, что творилось бы сейчас в мире, что стало бы с народами, странами, континентами, если бы эту чудовищную, дьявольскую силу не остановила другая сила.
В Бресте работники музея рассказывали мне, как некоторые туристы из ФРГ уходят от своих групп, от гида и в одиночку проворно обходят все закоулки и дворы крепости, они хорошо помнят ее по июньским дням сорок первого.
Конечно, мало приятного, когда те же самые люди ходят в твоем доме, как в своем собственном. Но это не самое худшее.
В Музей обороны Ленинграда заглядывают те, кто осаждал этот город, они удивлены, что их храбрым солдатам нет ни памятников, ни крестов, тогда как в Европе множество и памятников, и могил советских воинов, в том числе и в странах — союзницах Гитлера.
У нас понимают даже дети: храбрость в защитнике — доблесть, храбрость в захватчике — злодейство. Жаль, что не всем ясны простые истины. Но и это не самое худшее.
Худо, опасно — забвение, полное забвение по недопониманию ли, с умыслом ли.
В Освенциме у стены расстрела какая-то дама из группы западных туристов ответила гиду:
— Пропаганда!
Подошла средних лет женщина и дала туристке пощечину. Влепила отнюдь не символически. Скандала не было — шок, замешательство, группа развернулась и ушла. Скорее всего это была полячка, пережившая Освенцим, судя по возрасту, ребенком.
Месяц назад, 29 марта, по главному каналу телевидения Польши выступил президент Международного Освенцимского Комитета бельгиец Морис Гольдштейн, бывший узник Освенцима.
— В то страшное время мы никак не думали, что сорок лет спустя придется доказывать: да, все это было, было…
Бельгиец Морис Гольдштейн родился дважды — в один и тот же день: когда Красная Армия 27 января 1945 года освободила Освенцим, ему исполнилось 23 года.
Месяц назад, в солнечную и ветреную субботу, 30 марта, в Освенциме состоялась манифестация, посвященная сорокалетию освобождения всех узников концлагерей. Люди съехались со всей Европы. Митинг, речи, цветы. Поближе к трибуне — бывшие узники, в том числе и советская группа, а дальше, насколько хватает взгляда, во все края — людское море, в основном молодежь. Тысяч шестьдесят, семьдесят.
Неподалеку от трибуны, прямо передо мной на небольшом раскладном стуле сидел старичок в коричневом пальто и коричневой кепке. Он сидел, низко опустив голову, глядя перед собой в одну точку, и за два с половиной часа не пошевелился. Зрячий ли, слышит ли?
