Фильм потряс меня. После фильма я так плакала. Я вспомнила голодные послевоенные годы, нас, маленьких, и очень худое мамино лицо. Мамины натруженные руки. Грубые оберточные листы бумаги, на которых мы писали тогда в классе… Я смотрела фильм много раз, на всех экранах Ленинграда.
Лицо папы показано крупным планом. Только его лицо. Во весь экран. Помните, солдаты расписываются на стенах рейхстага? Солдаты на отдыхе. Снова бои. А дальше — мой папа. С усами, в грубой солдатской шинели, в каске. Я все думала: почему на экране так крупно показано лицо именно моего папы? Я понимаю теперь, во взгляде его так много мудрости, так много страдания и доброты.
Уже тогда за плечами его была богатая биография: участник гражданской войны, один из первых коммунистов Забайкалья, первый председатель колхоза.
Папа умер в 1971 году, на 81-м году жизни, дома, на родине, в Забайкалье. Перед самой смертью он поцеловал партийный билет…
А мама наша жива. Она очень старенькая. Часто стала болеть. Этот фронтовой кинокадр будет бесконечно дорог ей».
…Переснятые со старых кинолент фотографии висят теперь на стенах в избах и домах или заветно хранятся в семейных альбомах. До конца дней они будут напоминать о юности, о верности и о том, как надо любить Родину.
Письма на студию идут до сих пор.
Его нашли в сухой балке, посреди большого колхозного поля. Возле вербы.
Два дня назад здесь загорали хуторские ребята, допризывники. Будущие солдаты лежали с ним рядом, их разделял лишь непрочный пласт земли.
Потом они ушли, а над ним шумел дождь. Весь вечер, ночь и еще целый день шумел дождь. Последний пласт земли сошел, как сходит весенний снег. Володя Денисенко, колхозный пастух, выгнал молодых телят в поле и здесь, в балке, в ручейной промоине и увидел его.
Останки обнажились лишь наполовину. Пастух поднял планшет и увидел удостоверение. Фотография оказалась размыта, но были видны номер документа и несколько букв фамилии.
Приехали председатель исполкома сельсовета Лебедев и колхозный бригадир Попов. Осторожно, руками, стали раскапывать землю дальше. Человек, видимо, лежал на боку, поджав ноги. Руки — на груди. Спиной к стенке оврага. Наверное, он замерз.
Через три дня метрах в десяти нашли карабин без приклада.
Да, видимо, он, раненый, замерз: хутор Ленин освобождали в середине морозной зимы сорок третьего года. Конечно, это был офицер, и, конечно, — советский: кроме планшета и удостоверения, нашли часть портупеи, пуговицы со звездочками.
Останки уложили в деревянный ящик, поставили его в сарай — тут же, во второй бригаде. Конечно, место не лучшее, но рассудили, что пристанище временное, не сегодня-завтра — торжественное захоронение. Долго ли по номеру документа установить имя. Если понадобится, есть и номер оружия. Да и фотографию при нынешней технике можно реставрировать.
Володя Денисенко сам же и отвез удостоверение в Белую Калитву. Вручил райвоенкому.
— Будем искать,— сказал военком,
…Тогда, зимой сорок третьего, освобождая хутор, сложили головы 137 воинов. Лишь пятеро из них известны: полковник Кизевич, рядовые Струговщиков, Сундетов, Мелехин, Абрамов. Остальные 132 — «неизвестные».
Была своя справедливость в том, что именно на этой земле предстоял салют освободителю — конкретному, шестому.
Повезло хутору.
Да и воин — если бы выпало ему выбирать смерть, предпочел бы гибель не безвестную. И, конечно, на родной земле.
И для родных — лучше горькая правда. Теперь он — чей-то сын, брат, отец — он теперь не без вести пропавший. Есть им, родным, куда приехать, есть где склонить голову.
Хутор большой, зажиточный. Добротно живут, значит, видимо, и работают на славу.
Возле сельсовета, на площади, — ухоженный обелиск с именами погибших хуторян. Я насчитал 118. В сквере, возле Дома культуры — братская могила, там лежат с января 43-го — те самые, сто тридцать семь.
