Правда, была одна вещь, которую я долго не могла понять. Когда отец Сергий находился, так сказать, при исполнении, то есть служил заутреню, обедню или вечерню, он вдруг превращался в совсем другого человека. Искорки жизнелюбия больше не прыгали в его черных армянских глазах. В них загорался холодный, непонятный мне огонь, который не могли скрыть даже густые сросшиеся брови. Ноздри большого, с хорошую грушу, носа белели, спина выпрямлялась, и из алтаря важно выходил почти не знакомый мне человек. Проходя мимо, он рьяно размахивал кадилом и смотрел поверх моей головы. Завидев друга, я робко улыбалась и тянула его за рясу, но он, не глядя, крестил меня перстами, пел «Господи, помилуй» и проходил дальше, не останавливаясь. Мне хотелось догнать его и сказать: «Батюшка, это ж я, ты что, меня не узнаешь?»
– Ба, а почему отец Сергий делает вид, что меня не любит? – с обидой спрашивала я.
– Он важное дело делает, службу Богу служит, а ты его за подол, – бабушкины глаза улыбались. – Пой лучше «Отче наш».
– Тоже мне, важное дело, песни петь и кадилом махать!
Я сердилась по-настоящему, как отвергнутая любовником женщина. Насупившись, с тоской смотрела отцу Сергию вослед. Бабушка, неодобрительно на меня посмотрев и перекрестившись, начинала пробираться к выходу.
– Вчера меня на машине катал, а сегодня не узнает! – не унималась я.
– Он Бога любит превыше всего. А всех остальных – потом. Когда служит, он стоит ближе к Богу, чем к нам. А Господь наш, Иисус Христос, через батюшку послание передает, чтобы мы больше не грешили, – бабушкин указательный палец упирается мне в нос, – то есть хорошо себя вели. Понятно? Кто вчера все просвирки разрезал и маслом намазал? Вот батюшка и не смотрел на тебя, потому что все знал.
Да, вчера мне влетело. Просвирки оказались не наши, их нужно было передать болящей соседке Лукьяновне. Но я об этом не знала, намазала маслом, чтоб повкуснее, выложила на блюдо и сижу себе на скамеечке, ем, чаем запиваю. Бабушка как увидела – остолбенела: «Вот окаянное дите! Христову плоть с маслом лопает!» И как огреет меня хворостиной! Да… если отец Сергий об этом знает, то как теперь жить?
– Бабушка, ну и что мы сейчас будем делать?
– Злого духа из тебя изгонять! Вот что делать.
Злой дух был наш враг номер один. Злым духом бабушка объясняла все негативные проявления в людях и в погоде. Если я капризничала, то это бесы меня терзали.
– Не слушай Лукьяновну, это в ней злой дух говорит.
Злобная Лукьяновна чехвостила почем свет свою невестку Наташу. И глупая она, и ленивая, и гулящая, и мать плохая, борща сварить не может, помои какие-то, приворожила сына, гадина, понятное дело, чем. Мне Лукьяновна совсем не нравилась, и я точно знала, что она брешет, хотя так про взрослых говорить нельзя. Наташа вовсе не гулящая, я никогда не видела, чтобы она гуляла. Гулящие – это мы с подругой Людой – целый день на улице. Я представляла, как злой дух заползает Лукьяновне в рот, когда она зевает, разрастается и живет в ней, как глист. Бабушка всегда, когда зевала, крестила себе рот, опасаясь злого духа. И мне тоже крестила. Я даже специально начинала делать вид, будто постоянно зеваю, но бабушка каждый раз успевала поставить злому духу заслонку в виде креста.
– Видишь, как Господь сердится на нас, – говорила бабушка, когда над Отрадной гремел гром и полыхали молнии.
– Я ничего не делала! – пугалась я.
– А люди постоянно грешат. Злятся, ругаются, воруют, обманывают. Ленятся. Вон у меня белья сколько, а который день не могу постирать, все откладываю, спина болит дюже. Ленюсь, значит, грешу.
Этим летом она частенько сидела у окна, поставив ногу в кожаном чувяке на тяжелую педаль швейной машинки «Зингер», – шила святому отцу облачение. Надев смешные очки с перевязанной тряпочкой дужкой, вышивала бисером и золотом подризники, ризы и епитрахили. А по вечерам мы делали свечи. В миску с горячей водой опускали большой кусок желтовато-коричневого, вкусно пахнущего воска. Потом бабушка доставала большую катушку с серой суровой ниткой, отмеряла, складывала несколько раз, скручивала, и получался фитиль. Прямо на беленькой в цветочек клеенке раскатывали в колбаску кусочек воска, пальцем делали желобок, вкладывали фитиль, и быстро, чтобы не успело остыть, раскатывали свечку. У меня получались толстенькие и кривые, а у бабушки – тоненькие, глянцевые, ровные, как с конвейера. В маленькое окошко смотрела луна.
– Ну что, пойдем, пора ворота закрывать!
Мы выходили во двор и шли к деревянным воротам по вымощенной речными голышами дорожке. В лунном свете наши тени, большая и немножко сгорбленная бабушкина и маленькая моя, казались злыми духами, которые гонятся за нами по пятам.
– Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его. Да бежат от лица Его ненавидящие его! – бабушка задвигала в железные петли круглый неровный засов.
– Яко тает воск от лица огня, тако же погибнут бесы от лица любящих Бога!
