Сашка кивает. Туманов кидает на стол деньги, даже не удосужившись попросить счет. Подает ей руку, помогая встать, придерживает дверь. Погода испортилась окончательно, дует сильный ветер, над морем огромные черные тучи. Сашке нравится. Она любит грозу, любит разгул стихии. Лучше бы дома сидеть в такие моменты, конечно. Но не сегодня. Сейчас Сашке даже хочется, чтобы пошел дождь. Ливень. Чтобы намокнуть до трусов. И идти по набережной босиком, потому что в туфлях противно хлюпает. Смотреть, как люди прячутся под навесы, и делать вид, что тебе все равно. Плевать, что ты можешь заболеть, простудиться. Что на тебя может свалиться какая-нибудь вовремя не обрезанная трухлявая ветка. Или молния ударит. Или даже смерч на сушу выйдет, мало ли!
Народный эмпат России все, конечно же, чувствует. Может быть, не понимает, но чувствует. Молча идет рядом, спеша добраться до стоянки такси. И правильно делает, что молчит. Упаси его господи сейчас сказать какую-нибудь банальность.
Такси ловят быстро, до дома доезжают еще быстрее. Таксисту тоже хочется в безопасное тепло, с кружкой какао и уютным пледом. Наверное. Черт его знает, чего ему хочется. Может, и снова на набережную махнет, зазевавшихся туристов развозить. А Сашке точно хочется какао. И для сокровища сварит, куда денешься-то? Да все равно он сокровище. Ее. Ее ли?
Сашка не успевает даже молоко из холодильника достать. Всеволод Алексеевич подходит сзади. Не обычной своей походкой, мягкой, плывущей. И сам он не обычный, мягкий, домашний. Сашка оборачивается. И как же хочется поверить, что он действительно тут. Тот самый, прежний. Словно сошедший со сцены, где только что отпел трехчасовой концерт. Заведенный, мокрый, сильный. Которому надо куда-то деть ту невероятную энергию, которую он получил от зала. Который хочет секса, который пахнет сексом, который и есть для нее секс.
– Глупая ты девочка, – выдыхает Туманов, сокращая и так небольшое расстояние между ними.
И одного движения его руки хватает, чтобы мозг у Сашки отключился вместе с самоконтролем.
Конечно глупая. Кто бы спорил.
До конца лета три дня. Казалось бы, после окончания школы ты уже не смотришь с тоской на календарь, не замечаешь первые желтеющие листья. Ну подумаешь, осень. Всего лишь время года. По крайней мере Сашка перестала ее пугаться, как только получила аттестат. В институт она ходила охотно, а летних каникул у нее толком и не было, их съедали практика и подработки. Но теперь все иначе. Она видит, как меняется настроение в доме, как грустит Всеволод Алексеевич. В третий раз заметив его возле окна, не выдерживает, подходит. Встает рядом и сразу же чувствует, как его рука ложится ей на талию. Вот же любитель обниматься. Теперь, когда она перестала шарахаться, он не отказывает себе в удовольствии. Причем все, что ему действительно нужно, это объятия. Тепло человеческого тела рядом. Ощущение, что тебя любят. Не больше. Все остальное – по запросу и только ради леди, как он сам сказал с присущей ему самоиронией. Леди старается не наглеть, держать баланс между собственными желаниями и его возможностями.
– Ну и что с вами происходит?
Странная дислокация. Разговаривают друг с другом, а смотрят оба в окно на пожелтевшую вишню. Вишня почему-то желтеет первой. И листья тоже первой теряет. Всеволод Алексеевич говорит, что ее надо чаще поливать. Но поливать он забывает, да и с их непредсказуемыми дождями неблагодарное это дело. Сколько раз бывало, что внезапный ливень обрушивался аккурат после того, как он закручивал вентиль и сворачивал шланг.
– Ничего не происходит. Странные вопросы.
– Вы все время у окна.
– Неправда. Я полдня в саду просидел с книжкой.
– И смотрели поверх нее куда-то вдаль.
И поверх очков к тому же. Сашка не перестает умиляться его манере носить очки, но смотреть поверх них. Они ему нужны только для чтения, но он может надеть их утром и забыть на полдня.
– Ты за мной следишь?
– Присматриваю.
Шутливым тоном, чтобы не обиделся.
– Вот жизнь, да? Уже нельзя просто в саду посидеть, насладиться последними теплыми денечками.
Сашку передергивает. Не нравится ей слово «последние» ни в каком контексте.
– Всеволод Алексеевич, мы не в Москве. Лето продлится еще весь сентябрь. А может быть, и половину октября.
– Все равно! Листики желтеют, облетают. Вечера становятся прохладными.
– Вы не любите осень?
Он пожимает плечами.
– Раньше любил. Красиво, романтично. Пушкин, Есенин. Они очень осенние поэты, правда? Болдинская осень, праздник в Константиново. Я ездил несколько раз, приглашали. Пел что-то на есенинские стихи.
– Не «что-то», а «Отговорила роща золотая». И очень хорошо пели. Лучше вас никто не пел.
– Тебя послушать, лучше меня вообще никто не пел.
Вроде как шутит, а объятия становятся крепче. Сашка знает, какие слова ему нужны. И она искренне так считает. Лучше него никто Есенина не пел. И Евтушенко. Но Евтушенко – поэт зимний. «Внутри твоих следов лед расставания», «Идут белые снеги, как по нитке скользя».
– А теперь не любите?
