Сашка пожимает плечами.
– Что-то приносил, что-то пропивал. Он просто мной не интересовался, никогда. Мы чужие люди, понимаете? Из общего только фамилия.
Сашке совсем не хочется ему рассказывать. Тем более что в машине еще и водитель. Да и что рассказывать? Что она могла предъявить отцу? Что не водил ее на карусели? Бред, в каруселях, что ли, счастье? Что за всю жизнь один-единственный раз привез ей плеер и дешевую куклу? Сашка не особо и любила кукол, ее больше машинки интересовали. Сашка не смогла бы четко сформулировать свои претензии, да и не считала нужным их предъявлять, особенно теперь. Просто в глубине души понимала, что, если бы отец вел себя как-то по-другому (черт его знает, как именно, но по-другому), у нее не было бы таких проблем с противоположным полом. Она бы не презирала ровесников, как мать презирала отца. Но, если так рассуждать, то, не будь отца, и Всеволода Алексеевича в ее жизни не появилось бы. А он – лучшее, что с ней случилось, факт.
– Все обиды родителям надо прощать, – спокойно говорит Всеволод Алексеевич, как бы невзначай касаясь ее руки. – Потому что они сделали главное – подарили нам жизнь. Этого достаточно. Как ты считаешь, у меня есть право так рассуждать?
Сашка поднимает на него глаза. В голове тут же проносятся отдельные факты его биографии. Мама умерла от воспаления легких, когда ему было пять лет. Тут винить некого, война, отсутствие нормальных лекарств. Но это ее точка зрения. А если разобраться? Отец военный врач. Он что, не мог пенициллин достать? Он, между прочим, в Москве остался, не на другой конец страны с фронтом ушел. Потом – бесконечная череда родственников, передающих друг другу ребенка, как красное знамя. Он не успевал привыкнуть к одному дому, как оказывался в другом, и так до самой школы. Потом новая семья отца, мачеха. И, самое главное, бесконечные требования к сыну, который «не такой как папа». Без стального характера, эмоциональный, ранимый. Кто же думал, что растет будущий артист, а не военный хирург? Сашка не так много знала об их взаимоотношениях, но давно поняла, что безоблачными они не были. Случайные рассказы друзей, побывавших за семейным столом Тумановых, разрозненные воспоминания об Алексее Алексеевиче, позволяли сделать неутешительные выводы. Чего стоит история, когда на каком-то семейном торжестве Алексей Алексеевич жестко оборвал сына, как всегда взявшего на себя роль тамады и оказавшегося в центре всеобщего внимания: «Веди себя потише, здесь Туманов – это я!» А Всеволод Алексеевич на тот момент уже был и Народным, и легендой, и прочая, прочая.
У него есть право давать советы. И Сашка будет их слушать. Как и всегда.
– Я не представляю, чем мы там можем помочь, – вздыхает она.
– А я представляю, – невозмутимо отзывается Всеволод Алексеевич. – Даже лучше, чем хотелось бы.
И она снова ощущает те почти полвека, что стоят между ними. Нет, ну глупо было бы не чувствовать. И да, ему приходилось гораздо чаще, чем ей, участвовать в траурных церемониях. И делать еще миллион вещей, с которыми она пока не сталкивалась в жизни. Это должно было бы пугать, а Сашку почему-то завораживает. С ним не страшно. С ним спокойно и надежно.
В обшарпанный подъезд он заходит без тени сомнения. Как будто всю жизнь по таким и шастал. Дверь в квартиру, как и положено, открыта, но чужих людей мало. Соседка тетя Таня встречает их в коридоре, несколько смущенных мужиков сидят в зале. Наверное, бывшие коллеги отца, тоже дальнобойщики. Сашка проходит на кухню и видит мать. Она стоит у окна с букетом лилий в одной руке и ножницами в другой. Ножницами срезает у лилий тычинки. Белые лилии, зеленые ножницы и коричневые тычинки. И Туманов на пороге их крошечной кухни, стоящий за Сашкиной спиной. Сюрреализм какой-то.
– Мам, – окликает ее Сашка.
Мать поднимает глаза.
– Приехала все-таки. Зачем сегодня-то? Завтра бы. Толик лилии принес. Тычинки надо срезать, чтобы запаха не было.
И тут она замечает Туманова. Сашка ожидала чего угодно, еще в машине пыталась предсказать реакцию. Крики? Все те неприятные эпитеты, которыми награждались фотографии Всеволода Алексеевича тогда, в детстве? Молчаливый шок? Но мать качает головой и спокойно, будто сама себе, говорит:
– Добилась-таки. Птица сильная…
По лицу Туманова пробегает тень, но он умеет справляться с эмоциями. Он невозмутимо протягивает матери руку.
– Примите мои соболезнования.
Мать кивает.
– Он в зале.
Сашка стоит, не зная, что нужно делать. Идти в зал? Зачем? А потом что? Зачем они вообще сюда приехали? Деньги у матери есть, тетя Таня уже суетится, мужики тоже вон на подхвате. Они с Тумановым тут зачем?
– Пойдем, – Всеволод Алексеевич кладет руку ей на плечо.
И ведет ее в зал. Мужики при появлении Туманова подскакивают. Узнали, конечно. Обалдели. Но вопросов не задают, не та ситуация. Да и не понимают они, как он связан с Сашкой. Они и Сашку-то никогда не видели. Сашка застывает посреди комнаты, близко к столу, на котором стоит гроб, подходить ей не хочется. Ну какой смысл? Биться в истерике она не станет. Она что, покойников не видела?
