– Если ваш Ренат такой хороший и ни в чем не виноватый, почему же он так резко исчез? – не выдерживает она. – Где он? Не звонит, не пишет, не появляется. Сколько лет вы вместе работали? Двадцать? Двадцать пять? Мог хотя бы интересоваться, как вы и где!
Она понимает, что зря это говорит. Только расстроит Всеволода Алексеевича. Но слишком уж много личного у нее к Ренату, трудно сдержать злость.
– Саш, мы долго вместе работали, но мы не дружили. У нас с ним было всего лишь партнерство. А теперь я не нужен ему, он не нужен мне.
– Как у вас все просто, – фыркает Сашка. – Нужен, не нужен. Ешьте.
Ставит перед ним тарелку горячего, дымящегося супа. Тарелки у Зарины специфические, с яркими аляповатыми цветами. Такое ощущение, что они родом из Советского Союза. Да нет, имитация. Больно уж тонкие для советских. Ну и вкус у дамочки. Но Всеволоду Алексеевичу все равно, он, довольный, берется за ложку.
– И все-таки у тебя к Ренату личное, – замечает он. – Надеюсь, когда-нибудь расскажешь.
– Когда-нибудь – обязательно! Ешьте уже!
– Сашенька, а у нас перекись есть?
Перекись чего, интересно? Еще больше Сашке нравится «у нас», если учесть, что он вышел из собственной ванной комнаты в центре Москвы. А вот вся фраза целиком не нравится совершенно. Сашка откладывает книгу и спешит в коридор.
– Что у вас случилось?
Судя по тому, что он держит во рту палец, он порезался. Чем, в ванной-то комнате?!
– Да ерунда. Перекись водорода мне нужна. Где-то у Зарины должна быть, она ею все на свете лечила.
– Геморрой и простуду? – фыркает Сашка. – Дайте посмотрю. Как вы умудрились?
– Ногти хотел обрезать, а щипчики не нашел. Ножницы только, острые слишком.
Ага, а глаза уже не острые совсем. И очки не спасают, больно мелкая работа.
– Ну и зачем вам перекись? Вы еще подорожник бы приложили. У меня спирт есть. Пошли.
Отводит в спальню, обрабатывает руку спиртовой салфеткой, заклеивает порез пластырем, стараясь ничем не выказать беспокойства. Ну подумаешь, поранился. Бывает. А то, что у Сашки больное воображение и хорошая память, любезно подсовывающая картинки с диабетическими гангренами из учебников, так причем тут Всеволод Алексеевич?
– И как я в таком виде на людях покажусь? – расстраивается тем временем Туманов. – Одна рука нормальная, вторая с отросшими когтями. Еще и пластырь теперь. Белый. У тебя пластыря телесного цвета не нашлось?!
– Вам на выставку, что ли?
– На съемки.
Сашка застывает. Куда?! Поднимает на него глаза. Всеволод Алексеевич абсолютно невозмутим, волнуют его сейчас только неаккуратные ногти. Других проблем у него нет.
– Я тебе не сказал? Мне утром позвонили с телевидения, Макс, мой старинный приятель. Пригласил завтра на съемку передачи про советскую эстраду. Из этих, знаешь, где за столом собираются артисты и устраиваются посиделки, с байками, песнями, сплетнями. Обещал, что в программу войдет и музыкальный номер, то есть спеть попросят.
Сашка молчит. У нее просто слов нет. Происходит все то, чего она боялась, – как по нотам. Сначала они возвращаются в Москву, потом оказываются в его квартире, встречаются с Нурай. Хорошо, что хотя бы не с Зариной. А теперь он вернется на сцену. И все, больше Сашка не нужна. Спасибо тебе, девочка, но мы в твоих услугах уже не нуждаемся. Строй свою жизнь сама. Мужа найди хорошего. Туманов, может быть, даже познакомит тебя с кем-нибудь. Ты же не первая такая, и даже не вторая. У него схема отработана, и ты это прекрасно знала.
– Саш… Сашенька! Ты меня слышишь?
– Что? Простите, Всеволод Алексеевич, задумалась. Можно еще раз и поподробнее?
Он с удовольствием повторяет, как ему звонил некий Макс, как удачно все совпало: снимают передачу по такой теме, а он как раз в Москве. Сашка не хочет уточнять, совпадение ли это. Или кто-то из звездных обитателей этого дома заприметил Всеволода Алексеевича и пустил слух по тусовке. Или сам Всеволод Алексеевич сделал пару звонков. Кто ж его знает?
– Передача о легендарных шлягерах семидесятых. Ну и как без моей «Дорогой земли»? Оказывается, в этом году у песни юбилей, я и забыл совсем.
– И вы ее споете? – осторожно уточняет Сашка.
Она не знает, как продолжать разговор. Она не может ему напоминать, почему он ушел со сцены. Никогда в жизни не скажет ему, что он свистит и задыхается даже при быстрой ходьбе, не говоря уже о пении. Ей вообще говорить не хочется, а хочется залезть под одеяло с головой и сделать вид, что ее тут нет. Потому что ее не должно тут быть, в старой, настоящей жизни Туманова.
– Под плюс, Сашенька. На телевидении все музыкальные номера идут под плюс, всегда. Но себя надо в порядок привести. Помыться, побриться, что-нибудь приличное из одежды подобрать. А что с руками делать, я не знаю.
– Пластырь снимем, до завтра порез затянется. А маникюр я вам организую. Тащите ножницы.
Всеволод Алексеевич качает головой.
– Саш, это уже чересчур. Ты не обязана. Может быть, вызвать мастера на дом?
– Никогда в жизни! Вам мало своих болячек? Вы хотите еще гепатит или СПИД? Кто знает, как они стерилизуют инструменты? И вообще, нет! Тащите ножницы.
