Сашка только рада переключиться на что-нибудь. Потому что обсуждать саму идею съемок она не хочет. И думать о них не хочет. И особенно о том, что будет дальше.
Он приносит ножницы, усаживается поближе к свету, протягивает ей руку. Красивую. Пальцы длинные, кисть узкая. Без стариковских пигментных пятен, он тщательно за этим следит, регулярно мажет руки омолаживающими и отбеливающими кремами. Сашка не великий мастер маникюра, но как раз мужской вариант она может изобразить без проблем, себе всю жизнь делает именно такой: коротко обрезать и хорошо отполировать, чтобы не мешали работать.
Всеволод Алексеевич молча следит за ее действиями, время от времени покачивая головой. Продолжает мысленный спор на тему «ты не обязана»? На третьем пальце он нарушает тишину.
– Ты считаешь, что я зря согласился?
Сашка пожимает плечами.
– Почему я должна что-то считать?
– В таком виде нельзя появляться на телевидении, да?
– Нет.
Молчит, поджал губы. Вот как он это понял? «Нет, в таком виде нельзя появляться»? Или «нет, она так не считает»? Сашка знает, что с ним надо разговаривать по-другому, не рубить фразы. И всегда старается быть с ним мягче и деликатнее, чем велит ей характер. Но он сегодня ее вывел, всему есть предел. Ладно, глубокий вдох и все сначала.
– Ты думаешь, дозатор будет видно? Зрители все поймут, да? Скажут, старый черт опять в ящик залез, никак не угомонится. Потом все журналы напишут, как хреново я выгляжу.
– Всеволод Алексеевич, вы прекрасно выглядите. В вашем возрасте большинство мужиков в нашей стране превращаются в ворчащих дедов, надевают майки-алкоголички и бухают до победного конца. А вы красивый ухоженный артист.
С кучей тараканов в голове. Но последнюю фразу она уже про себя говорит.
– И если вы хотите на съемку, то мы подберем вам пиджак попросторнее и дозатор никто не увидит. Можно его вообще снять, заранее уколоть пролонгированный инсулин, на пару часов съемок вам хватит. Лицо у вас сейчас, конечно… В Прибрежном вы лучше выглядите. Но гример поправит.
Он ловит ее руку прежде, чем Сашка успевает приступить к следующему пальцу. Второй рукой берет за подбородок, заставляя посмотреть в глаза.
– Саша! На меня посмотри. Ты не хочешь, чтобы я шел на съемки, да? Но сделаешь все, чтобы я выступил в лучшем виде.
– Да.
– Почему? Почему не хочешь?
Сашка молчит.
– Саш, я хорошо представляю, что такое съемки. Макс мне обещал, что много времени это не займет, буквально два-три часа. Посидеть в студии, повспоминать былые времена, пообщаться с коллегами. Спеть одну песню под плюс. Несложно. Ничего со мной не случится, не рассыплюсь.
Кивает. Не рассыплетесь, конечно. Скорее, даже наоборот, зарядитесь энергией и позитивом, подвампирите от молодых коллег, вы это хорошо умеете.
– Ты ведь пойдешь со мной?
– Чтобы дать прессе новый повод для сенсационных публикаций?
– Да не будет никаких публикаций! В качестве помощницы иди. Посидишь в студии со зрителями, посмотришь на телевизионную изнанку заодно. И мне спокойнее.
Сашка снова кивает.
– Если вы хотите, Всеволод Алексеевич.
– Да прекрати ты уже наложницу султана изображать! – не выдерживает он. – Что за рабская покорность? Не твое амплуа, девочка. Что не так?!
– Все так, Всеволод Алексеевич. А телевизионную изнанку я уже видела и не один раз. Я ходила на съемки передач, в которых вы принимали участие. Так что не рассказывайте мне, как там уютно и комфортно. Вы рычали на всех попеременно: вам то душно, то жарко, то некогда, то вопросы неинтересные.
Смотрит на нее задумчиво. Пытается вспомнить, какую именно съемку она наблюдала? А что, они сильно отличались?
– Сашенька, в жизни артиста вообще комфорта мало. Ты думаешь, отдельные гримерки, бегающие с чаем и кофе ассистентки, райдеры на десять страниц и премиальная машина к трапу самолета у нас всегда были? В советское время мы жили в убогих гостиницах без отопления или с туалетом на улице, после концерта ели какую-нибудь дрянь вроде супа-письма, мерзкого концентрата, который еще надо было заваривать на плитке. Потому что рестораны закрывались в десять, и после вечернего концерта ты банально не успевал поужинать. И даже потом, после перестройки, когда я был Народным, легендой и прочая, приходилось много летать, мало спать, выступать на открытых площадках в жару или холод. К неудобствам просто привыкаешь.
Ага. И к семидесяти годам получаешь такой набор болячек, что личный доктор волосы на заднице рвет, пытаясь сделать твою жизнь хотя бы сносной. А так все нормально, да. Он привык. Сашка только никак не привыкнет, что он в любой момент может начать задыхаться, а сахар у него летает от двадцати пяти до «почти что гипогликемия». Но она молчит, разумеется. Что она может ему сказать? Ему возражать в рабочих вопросах даже Ренат не смел. Просто немыслимо, чтобы Сашка что-то ему запретила или хотя бы попыталась отсоветовать.
– Я думаю, съемки в таком формате, как описывал Макс, мне вполне по силам, – резюмирует Туманов. – Но я очень прошу тебя пойти со мной.
– Разумеется, – кивает Сашка. – Буду стоять за спиной и подавать патроны.
– Что?
