— У нас хорошая синагога, — спокойно, но гордо сказал Мишель. — Иногда Ригу называют центром советского сионизма в СССР. Но теперь это не центр. Очень много евреев уехало в Израиль. Очень много. Особенно это видно на пляжах Дзинтари и Майори. Раньше красивые жирные еврейки сидели там в шезлонгах и курили дамские сигареты «Фемина». Теперь они не сидят. Я говорю, что они сидят где-то в другом месте, на других пляжах. Ты никогда не была в синагоге?
— Нет…
— Не знаю, хорошо это или плохо. Я сам хожу до синагоги только на Пасху. И еще был, когда умер отец Миши Таля. Ты знаешь, кто такой Миша Таль?
— Таль? Кажется, шахматист, — припомнила Аня.
— Не кажется, а чемпион мира по шахматам! — разобиженно воскликнул Мишель. — Это еврей, которого любит вся Рига! Его даме я делал изумрудный кулон. Миша — прекрасный человек, удивительный, я должен тебе сказать, человек. Гордость Риги. Еще ей можно гордиться только композитором Раймондом Паулсом, а больше никаких знаменитостей здесь нет и на сто лет вперед не будет, это я тебе говорю. Но я думаю, что ты больше думаешь за танцы, за как погулять с мальчиками, да?
— Как сказать… — заколебалась Аня.
— Правильно. Красивая девушка за это и должна думать. В синагогу пусть ходят старики. Красивая девушка не должна много думать и за деньги. Это пусть делают мальчики. Веселиться здесь много где есть. Хорошо можно отдыхать. Не бойся заходить в кафе и рестораны. Здесь не обжираются в ресторанах, как в Москве. Можно весь вечер сидеть, танцевать, слушать музыку и всего-навсего иметь на столике чашечку кофе и бутылочку ликера. Официант на тебя не будет рычать, как зверь. Хорошее кафе для молодежи — в центре у памятника Свободы, называется «Луна», ударение на «у». Там когда-то, когда я был молодым, играл женский джаз, но потом у аккордеонистки от ее инструмента перекосился позвоночник, и джаз распался… На самый веселый и глупый праздник в городе ты уже опоздала. Это Янов день, Лиго Яна. Двадцать второго июня. Всем Янам и Иванам напяливают на голову дубовые венки и ходят как дураки. Праздник один год запрещают официально, другой год почему-то опять разрешают… Латышей это нервирует… Прости мне мой еврейский вопрос. Откуда у тебя хорошие деньги? Ты ведь еще не работала?
Аня помолчала.
— Папа отдал мне все, что накопил на машину. Сказал, что без меня она ему уже не нужна. Но говорить об этом маме…
— Ой, Боже мой! Я представляю, что будет с Сарой, если она узнает, что Вася накопил без нее деньги на мотор с четырьмя колесами! Это будет три инфаркта сразу! А сколько крику! Да, Васю я понимаю, и, чтобы в их семье было здоровье, я клянусь тебе: никогда об этом никому не скажу! — Он постонал, поохал, а потом закончил деловито: — Деньги положи в сберкассу, но это несерьезный совет. А если серьезный, то на хорошую часть своих капиталов купи какие-нибудь надежные ценности, говорю как ювелир.
— Золото? — спросила Аня.
— Можно золото. А можно много серебра. Серебро быстро растет в цене и будет расти. Я тебе помогу, если ты мне доверяешь.
— Конечно, — сказала Аня.
— Всегда нужно, чтобы был небольшой капитал на черный день. Много не надо, но когда начинаются всякие нехорошие неприятности, с деньгами их пережить легче. Можно купить и доллары, но это все-таки опасно. Очень легко можно угодить за решетку за валютные не совсем законные операции. Лучше — металл.
Он закончил обед, выпил чашку кофе и заторопился в свою мастерскую, где, по его словам, работали еще трое бездельников, но работы, слава Богу, хватало на всех, особенно летом, когда со всего Союза приезжали на курорт люди состоятельные, почитающие за честь шиться у рижских портных (евреев), заказывать ювелирные украшения (тоже у евреев) и покупать всякие кожаные изделия — портмоне, кошельки, пояса (производство комбината «Сакта»).
Он все еще на полноги торчал в дверях кухни.
— Самый большой деликатес, это тебе надо знать, — копченый угорь. Миноги в горчичном соусе — тоже хорошо. Ела?
— Даже не знаю, что это такое.
— Узнаешь. Латышская кухня — пресная, кисловатая. Обожают, ой как обожают латыши тмин! Пирожки с тмином, печенье с тмином, даже тминная водка есть!
Уже совсем у порога квартиры он сказал весело:
