— Скоро ты станешь настоящей рижанкой. Очень просто. Дело в том, что в историческом разрезе Рига никогда не была латышским городом по-настоящему. Русские вместе с евреями и другими народами всегда составляли здесь больше половины культурного населения. В Даугавпилсе, то есть Двинске, нашего народу больше половины. А латыши — это Вентспилс, Тукумс, Валмиера, Елгава и вся деревенщина. Лиепая — военно-морской порт. Вот, пожалуй, и вся инструкция… Да! Основные термины, чтоб ты не пугалась: «свейки» — здравствуйте, «шаусмес» — стыдно, «лаб диен» — добрый день, «лаб вакар» — добрый вечер, «лаб ритс» — доброе утро. Оскорбление для латышка «лабук», но они не очень на него обижаются. Ты лично, я буду думать, будешь не как «жидовка», а как «русская свинья». Но не часто. — Он почесал плешь и закончил, несколько смущаясь: — Иногда ко мне в гости приходят женщины… Иногда они имеют маленькое желание здесь поспать… Тебе с ними знакомиться не надо… В общем, Сара сказала, что ты тоже уже взрослый человек… Я тебе учителем не хочу быть. Хорошо?
— Конечно. Я вас, то есть тебя, таким представляла.
— Правильно. Живи сам и давай жить другим — это, я считаю, самое хорошее. Еще советую на кухне не возиться — здесь хорошие кафе, столовые, а ведь тебе не надо обжираться, тебе надо иметь хорошую фигуру, как сейчас и до самой смерти.
Он озорно подмигнул и наконец укатился в свою мастерскую.
Аня принесла чемодан и развесила свое скудное барахлишко в пустом шкафу. Потом присела на стул и окинула взглядом свое первое в жизни личное царство. Не вставая со стула, до любой необходимой точки можно было дотянуться рукой. На подоконнике оставалось место, если купить транзистор. За окном, далеко-далеко, виднелись крыши и где-то совсем на краю видимости торчал высокий тонкий шпиль церкви.
«Ну вот, — спокойно и убежденно решила Аня, — теперь наконец началась настоящая жизнь. Моя жизнь».
С первыми проблесками рассвета океан затих. Мерный гул тяжелых волн, накатывающих на пологий пляж, был нежен и спокоен, и в мягких порывах ветра уже не ощущалось никакой тревоги.
Не вставая с кровати, Анна прислушалась к легкому шуму шагов над головой и по ним без труда определила, что к Кейту, как всегда в это время, пришла горничная, сменила под ним простыни, побрила его и спросила, что он хочет на завтрак. Вопрос был праздным — меню завтрака и обеда для Кейта уже около года определяли врачи и диапазон его собственного выбора был неширок.
Анна поднялась с постели, накинула кимоно и прошла в ванную. Без обычного удовольствия постояла под душем, глядя в зеркало, как вода соскальзывает с гладкой кожи. Память вяло вернулась к ночному происшествию, и она вновь попыталась разобраться в смысле и сущности неумелой попытки вора-соотечественника проникнуть на виллу. Сейчас ей казалось, что все случившееся не было простым ограблением этого дурня. И сам он не представлялся ей столь глупым.
Она выключила душ, кое-как вытерлась, накинула на голое тело ворсистый халат и неторопливо, с трудом натягивая на лицо безмятежную маску радостного утреннего пробуждения, поднялась на третий этаж виллы.
Кейт Пратт лежал высоко на подушках. Широкая стеклянная дверь на лоджию была распахнута, и он, прищурившись, спокойно и отрешенно смотрел вдаль безбрежного океана.
Его скульптурная голова, обрамленная гривой волос, едва тронутых сединой, была красивой — если смотреть в профиль, с левой стороны. Правую сторону — от угла губ до глаз и уха свела гримаса застывшей судороги. Казалось, неловкий гример сделал неестественный мазок и забыл его стереть. Прямые плечи сохраняли силу спортивного, заботившегося о своей форме цветущего мужчины сорока лет, левая загорелая и гладкая рука, в которой был зажат стакан с апельсиновым соком, была тоже красивой. Но правую прикрывала простыня, словно Кейт не хотел видеть, что эта рука, как и правая нога, была намертво парализована. Вся правая часть его тела словно отторглась от организма, жила своей жизнью, скорее — умирала. Способность говорить вернулась к нему полгода назад — он произносил слова медленно, без интонации и чувства, с таким сипением, будто в горло ему вставили жестяную трубку.
Он повернулся на звук шагов, напряженно улыбнулся Анне тонкими губами и сказал:
— Доброе утро, дорогая.
— Доброе утро, Кейт. Как ты спал?
— Хорошо, — отчужденно ответил он. — Кажется, в доме что-то произошло ночью?
До правостороннего паралича он был слегка глуховат и спал так, что не слышал даже раскатов грома в грозу, но с болезнью слух его обострился. Впрочем, как и зрение, — с подушек кровати он видел на горизонте яхту, которую Анна могла разглядеть лишь в бинокль.
— Да. Но это пустяк, — ответила Анна. — Я не хотела тебе говорить.
— Отчего же, дорогая, не отгораживай меня от мелочей жизни. — Он снова судорожно улыбнулся. — Плохое лекарство — находиться в покое полутрупа. Так что же произошло?
— В дом пытался залезть вор, — стараясь казаться беспечной, ответила она.
