Толя не допускал, что с ним будут вытворять нечто подобное, слишком он был знаменит после «Тяжелого песка». Но чем черт не шутит? Самое удивительное, что мы избегали говорить на эти темы, ни разу не произнесли слова «обыск», не договаривались, как себя вести, если вдруг ночью раздастся стук в дверь. Однако я перенесла Толину подушку к себе в комнату, самое правильное сейчас — нам быть рядом.
Но однажды я заикнулась о том, что неплохо бы нам купить видеомагнитофон, чтобы вечера не были такими унылыми: зима, в пять часов такая темнота, хоть глаз выколи, и невольно с темнотой начинают разыгрываться нервы. Толя с ходу отверг эту идею: «Подкинут, Таня, кагэбэшники нам порнуху, скажут, что мы ее распространяем, понимаешь, миленькая моя, чем это грозит?»
Конечно, понимаю…
Печатаем, печатаем без передыху. Звонит Галя Евтушенко. «Мы с Петей (Петя — это сын) хотим приехать». — «Замечательно, — говорю, — но только езжайте поездом. Очень скользко, а песком опять дорогу не посыпали». Приезжают. Галя мне говорит: «У меня неприятности. Спроси Толю, можно, я к вам перевезу кое-какие книги, спрячем у вас в сарае». Я ее вывела во двор, взяла Толину палку, разгребла кучу снега. «Видишь?» Под снегом была промерзшая зола с остатками полуобгоревших книжных страниц. Пришлось ей рассказать про наши дела. «Тогда я привезу книги, и мы их тоже сожжем у тебя».
Я не стала спрашивать, что за неприятности. Было понятно и так, что это связано с Сахаровым и Боннэр. Боннэр прожила у Гали несколько месяцев, после этого в квартире отключили телефон. У Гали была доверенность на получение зарплаты Андрея Дмитриевича, она и Лена (дочь Копелева) отправляли посылки в Горький, заходили проверить квартиру. Кагэбэшники, дежурившие на лестнице, знали их в лицо: «А, Галя пришла, здравствуй, Галя!» Ничего не боялась, беззащитная, в общем-то, с шестнадцатилетним мальчишкой на руках. «Ты — героиня», — говорила я ей. Она отмахивалась.
И если надо прятать книги, значит, серьезное дело, значит, тоже ждет обыска. Об этих книгах Галя вспоминает по сей день, хотя сейчас иди и покупай это все в любом магазине. Но любопытно другое. Осенью 1996 года мы с Толей были в Москве, кто-то еще у нас сидел, не помню, кто, пришла Галя, почему-то вспомнили, как мы сжигали те книги, и этот кто-то говорит: «Ох, Господи, привезли бы ко мне!» Я расхохоталась. Можно ли было прийти к человеку и сказать: «Подержи-ка ты мою антисоветчину! Попадешься, так попадешься, отсидишь за меня!»
Но тогда пришлось Гале рассказать об аресте рукописи «Детей Арбата». Мы никому ничего не говорили. Не знали об этом даже Толины сыновья, моя двоюродная сестра Кира, самые близкие наши друзья — Леночка Николаевская, Евгения Самойловна, Мирель Шагинян. Мы не хотели, чтобы эта весть шла от нас, мы не хотели, чтобы они волновались, их волнение могло как-то прорваться по телефону, а о том, что наш телефон прослушивается с 78-го года, мы знали точно. Зимой 78-го года или в самом начале 79-го в Москву приехал американский театр двух актеров. Я была на Пятницкой, Толя мне звонит на работу и спрашивает — хочу ли я пойти в театр, мол, звонил культурный советник из американского посольства и сказал, что на наше имя оставлено два билета. «Нет, — говорю, — Толечка, сегодня никак не могу. У меня цейтнот, я буду работать с оператором до десяти часов, а то и позже, и, наверное, переночую у Гали или у Мирель».
А Толе в тот же вечер позвонил его фронтовой товарищ, бывший смершевец Костя Данилин, я о нем писала раньше.
К Толе он питал слабость. Звонит и говорит: «Толя, что это у тебя за связи с американским посольством?!» То есть дал понять, что разговор был прослушан, мы взяты на заметку, теперь все наши разговоры будут у них под контролем, потому что большего преступления, чем общение с посольскими, в те годы не было. Мол, все они шпионы!
Рукопись арестована, телефон прослушивается, пальцы уже немеют от печатания, в пять часов темно за окном, и с темнотой волей-неволей приходит тревога: что будет дальше?..
— Ладно, — говорит Толя, — давай, миленькая моя, сыграем в картишки! Я тебя обштопаю в два счета! — Хочется ему меня развеселить. В преферанс, любой знает, надо играть вчетвером, в крайнем случае втроем, но когда уже совсем припирает, можно играть и вдвоем, но с «болваном». То есть один по очереди играет за двоих. «Болван» у нас звался Мирелью. «Сейчас Мирель ходит!» — «Нет, Мирель уже ходила, не жульничай!» И дальше в таком же роде. И эта игра поразительно успокаивала.
И все-таки, конечно, хотелось определенности: гром-то все равно должен грянуть. Так поскорей бы уж грянул! Но ОНИ молчат — не знают, какое принять решение. Неужели развязывать новый литературный скандал, а ведь Рыбаков может созвать всех иностранных корреспондентов в свою защиту. Но Рыбаков этого не делает, ждет, что предпримет противоположная сторона. Вот так и стоят войска друг против друга.
