У Толи перехватило дыхание. «Когда у шведа взяли рукопись?» — «В двадцатых числах декабря». — «Две недели прошло, почему ты мне только сейчас об этом говоришь?» — «Швед прилетел из Стокгольма три дня назад, я сам узнал об этом вчера». Мы еще немного походили по лесу, договорились о версии: Сэм пишет о Толе книгу, естественно, он должен был прочитать рукопись «Детей Арбата». «Да, — сказал Толя, — но почему я дал тебе читать первый экземпляр? Этого никогда не делают, первый экземпляр держат для издательства».
Вернулись домой, Рахлины уехали, Толя ходил мрачнее тучи, я рассказала ребятам, что произошло, надо было срочно придумать, куда спрятать хоть один экземпляр, пока не явился КГБ и не изъял остальные. Саша сказал, что отвезет рукопись своему школьному другу Толе Сивцову, это надежно и безопасно. (Когда в 1988 году «Дети Арбата» вышли отдельным изданием, Толя подарил Сивцову книгу с дарственной надписью: «Нашему ангелу-хранителю».)
У нас оставались второй, третий и совсем слепой четвертый экземпляр. Ребята не стали медлить, поскольку Саша собирался этим же вечером вернуться и переснять на пленку второй экземпляр: он был наиболее ярким. Толя нервничал: две недели мы жили под дамокловым мечом, ничего не зная и, главное, ничего не предпринимая. Пленка получилась неудачно, потом приехал мой кузен Володя и сделал новый экземпляр.
Эту новую пленку забрали Федя и Лариса Ляссы, наши друзья (замечательные люди, сейчас они живут в Израиле), пленка была у них спрятана в коробке из-под монпансье. А первый экземпляр мы решили с Толей напечатать сами, чтобы не навлекать неприятности на машинистку. На следующий день я уехала в Москву сделать кое-какие дела. Вернулась в Переделкино около трех. Пахло гарью. Обошла дом, пошла дальше к забору, недалеко от мусорного контейнера были видны следы костра и кое-где под кучей пепла проглядывали слегка обгоревшие книжные страницы.
— Толя, — захожу к нему в кабинет, — во-первых, на всю улицу пахнет гарью, во-вторых, половина страниц, которые ты пытался сжечь, только обгорела. Где у нас газеты? Сейчас я начну всю процедуру сначала.
— Я пойду с тобой, — говорит он.
Мы ничего не обсуждаем, но страницы эти все из тех книг, которые покупались за бешеные деньги и которыми мы дорожили: «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, «Сталин» Роя Медведева, Конквист, Буковский, Авторханов и так далее. В те годы не только за хранение, а даже за чтение этих книг давали немалый срок. Если Толя стал их сжигать, значит, допускал, что у нас будет обыск. И дети мои не ждали ничего хорошего, Ирка звонила три раза в день — утром, днем и вечером.
Сидим допоздна: делим роман пополам и с утра начнем печатать. Толя у себя в кабинете, я на террасе. Решили: в город за продуктами я ездить не буду, покупать еду поручим Коле, шоферу. На рынке можно купить творог, сметану, мясо, картошку, кислую капусту, разные овощи, в магазине — фрукты, проживем. Главное — не терять времени, успеть перепечатать рукопись. День наш строится так встаем в восемь, зарядка, душ, завтрак, в девять уже сидим за столом. В два — обед, прогулка, делаем так называемый большой круг, то есть мимо леса до гаража, оттуда по улице Лермонтова мимо дачи Каверина, сворачиваем на Гоголя, мимо дачи Евтушенко, снова выходим к лесу, а там уже до нашей дачи минут двадцать.
Тогда на нашей улице Довженко жил Владимир Васильевич Карпов. Еще не переселили его как секретаря Союза в двухэтажный, за глухим забором дворец на улице Лермонтова. Много месяцев спустя он рассказывал Толе: «Смотрим мы с Женечкой (женой), как вы идете, взявшись за руки, да еще улыбаетесь, и говорим: „Ну молодцы, вот молодцы, как держатся! Артисты просто!“ Женечка даже иногда сомневалась: „Может, ничего не знают про неприятности, что их ждут?“ — „Да чтобы Рыбаков ничего не знал, — говорю ей, — исключено! Артисты, сказал ведь тебе, настоящие артисты!“»
Мы действительно, встречая кого-то, делали беспечные лица, изображали улыбочки, держали фасон. Возвращаемся с прогулки — снова за машинку. Раньше мы гуляли и перед сном, доходили хотя бы до угла нашей улицы, но теперь и это отменили.
Инна Лиснянская и Семен Израилевич Липкин рассказывали нам, как их донимает КГБ после истории с «Метрополем» и выхода из Союза писателей. Лидия Корнеевна Чуковская пригласила их пожить зимой на ее даче в Переделкино. Вышли они как-то вечером. Чья-то машина, стоявшая неподалеку, развернулась и помчалась прямо на них. Они едва успели броситься в снег. В кювет. Вернулись в Москву. На письменном столе Семена Израилевича лежало толстое стекло. Стекло разбито. В следующий раз вдруг оказались сорванными с петель кухонные полки, черепки от посуды валялись на полу. Иными словами, КГБ давал им понять, что оно не дремлет.
