«Если у вас 34-й год, — сказал мне Беляев, — то я догадываюсь, что у вас роман антисталинский». — «Безусловно», — говорю. И тут он мне заявляет прямо, что о Сталине будут публиковаться произведения, когда вымрет все поколение. «Какое поколение, — спрашиваю, — поколение Сталина или нынешнее поколение, вообще не жившее при Сталине? Уже тридцать лет прошло, как он умер».
Беляев уходит от этого вопроса и переводит разговор на Константина Симонова, у которого в книге (название не упоминается) была своя версия 1941 года. Три года Симонов не принимал поправки ЦК, писал Брежневу, ничего не помогло. И тогда, по словам Беляева, он принял их условия, и более того, предложил при Институте Маркса — Энгельса-Ленина — Сталина создать хранилище, где лежали бы непроходимые рукописи. (Капитан принял советы матроса.)
«Будьте уверены, Альберт Андреевич, — сказал я ему, — что на это кладбище мой роман никогда не попадет».
Чтобы покончить навсегда со всеми этими беляевыми и шауро и выбросить их напрочь из своей памяти, приведу второй разговор Рыбакова с Беляевым. Он был более резким и нелицеприятным. Рыбаков впрямую спросил Беляева — не боится ли он прослыть «душителем литературы»? Это происходило в декабре 1985 года на очередном съезде писателей РСФСР.
Запрещая Евтушенко говорить с трибуны о «Детях Арбата», Беляев назвал роман «антисоветским», что нам стало тут же известно. Однако разговор с Рыбаковым на следующий день он вел совсем в ином тоне: «Зачем вы собираете отзывы, Анатолий Наумович? Вам это не нужно, вы слишком большой писатель, вы — наша национальная гордость».
Редактирую эти страницы из дневника для «Романа-воспоминания». Вместо прежней ярости вызывают они у меня смех.
— Что смеешься? — кричит из своей комнаты Толя.
— Зайди ко мне, скажу. У вершителей наших судеб должны были все-таки сходиться концы с концами. Разве «национальная гордость» может писать «антисоветский роман»? Ну и умники. Смех просто.
Прохаживаемся по нашей улице — Ахмадулина с Мессерером, Евтушенко, мы с Толей, обсуждаем «Детей Арбата». Белла, гордо вскинув голову, заявляет: «Если я проснусь утром и увижу, что вышел журнал с Толиным романом, то скажу: „Значит, кончилась советская власть“».
Евтушенко: «А я, наоборот, скажу: советская власть укрепилась и торжествует!» При Белле рассказывает об их недавней ссоре с Аксеновым. Сюжет прост: Евтушенко был в Америке, искал продюсера для своего фильма. Там против него выступил со статьей Аксенов. Евтушенко обижен. «А вы, господин Евтушенко, — говорит Белла, — не ведите себя так, чтобы можно было что-то писать против вас. В Америке свободная пресса».
Нам их спор малоинтересен. Идем домой. Евтушенко нас догоняет, поднимается с нами на крыльцо.
— Заходи, Женя, — говорит Толя.
Тот проходит и торжественно кладет на стол конверт.
— Это вам первое письмо, писал его ночью.
— Спасибо, мой друг…
— И еще один совет, Анатолий Наумович, не давайте читать более чем на неделю. И к рукописи пусть будет приложено письмо. Кто не захочет, не надо. Но рукопись должны вернуть в срок.
Вторым принес письмо наш дорогой Вениамин Александрович Каверин. Посидел немножко с нами, начал читать начальные строки письма: «В книгу „Дети Арбата“ входишь, как в портретную галерею, и каждый портрет — а их много — нарисован свободно, тонко и смело…» Каверин обеими руками за публикацию романа, и конец письма тоже кажется ему важным: «С политической точки зрения роман будет высоко оценен не только в нашей стране».
Третьим — Натан Эйдельман, писатель, историк. Две страницы на машинке. Отрывки из наиболее интересных писем я переписывала в дневник. Полностью 62 письма хранятся в архиве, в фонде Рыбакова.
Вот что писал Эйдельман:
«Публикация романа „Дети Арбата“ очень важна — за последнее время в нашей литературе (научной, художественной), увы, участились попытки сгладить, отлакировать прошедшее, уменьшить, упростить многие трудности и ошибки (а тем самым, в сущности, снизить значение, эффект преодоления этих трудностей и ошибок!). Роман „Дети Арбата“, выйдя к читателям, стал бы одним из важных элементов той гласности, которая способствует духовному оздоровлению нашего общества».
Эйдельман снимает дачу неподалеку от нас вместе с Городницким — доктором геолого-минералогических наук, поэтом, бардом, теперь он уже носит звание академика. И Городницкий тоже пишет письмо с требованием публикации «Детей Арбата». Кто-то из близких ему людей передавал нам его слова: «Ну и черт с ним, что меня после этого письма не пустят в „загранку“! Зато я — современник Рыбакова!»
Из Минска звонок Василя Быкова: утром его жена привезет письмо Рыбакову. (Почте не доверяет.) Толя встречает жену Быкова на Белорусском вокзале, как-то они узнают друг друга, берет письмо из ее рук, она садится на другой поезд и уезжает в Минск.
«Судьба романа мне видится трудной, — пишет Быков от руки, — но какой бы она ни оказалась, главное в том, что роман создан. И он живет своей жизнью, делает свое дело, какое и должен делать. В литературе он останется при любых обстоятельствах, и останется надолго.
