— А Леонид, Юличкин отец, летал на тяжелых бомбардировщиках, — это уже вставляет Рада, — и его буквально через несколько дней сбили, но на нашей территории. Его спасли колхозники, у него был перелом бедра, они его вытащили из самолета и донесли до какого-то госпиталя. А потом он лечился в Куйбышеве, у него долго не срасталась нога. Лежал в одной палате с сыном Ибаррури — Рубеном. Они были друзьями и часто поддразнивали друг друга: «Ну ты, сталинский сокол», — говорил ему Ибаррури, а Леня отвечал: «Нуты, матушка-пехота…»
Потом Леня переучился на истребителя и погиб под Брянском. Брянск — это версия Рады. У Любы версия, что Леонид погиб под Смоленском, искали и даже самолета не нашли.
Толя отодвигает от себя тарелку с супом, включает запись Любиного рассказа. «Слушайте», — говорит он Гребневу, и лицо моего мужа становится печальным.
«Когда Леонид погиб, — рассказывает Люба, — меня тут же арестовали. — Теперь в ее голосе слышится хрипотца, нет уже в нем того задора, с которым она сообщала, что училась на штурмана. — Допрашивал меня сам Абакумов, заместитель Берии, говорил: „Ты шпионка, у тебя мать — немка.
Вот я сейчас выбью своей рукой твои белые зубки, тогда запоешь по-другому, сразу признаешься“. Мать немка — это было главным обвинением. Я сидела в Темняковских лагерях, — добавляет она, — это Потьма».
В Темняковских лагерях сидела и моя мама, до войны жены «врагов народа» вышивали крестиком воротнички на мужских рубашках. А во время войны маму выбрали заведующей пекарней. Я написала ей в письме: «Как хорошо, что ты работаешь в пекарне», — из чего мама поняла, что я голодаю. Так и было в действительности.
Люба рассказывает: «Никита Сергеевич посылал мне в лагерь продукты, теплые вещи, теплую обувь, но, естественно, не под своей фамилией. Это мне рассказывала его дочь от первого брака. Его первая жена совсем молоденькой умерла от тифа то ли в 18-м, то ли в 20-м году, а уже позже он женился на Нине Петровне».
После ареста Любы Нина Петровна взяла Юлю к себе, Никита Сергеевич ее удочерил, а Любиного сына от первого брака отдали в детский дом.
Юля была совсем маленькой, я не уверена, что ей исполнилось даже два года, Нину Петровну она называла мамой, Никиту Сергеевича — папой.
— Вам интересны эти подробности? — спрашивает Толя Гребнева.
Тот утвердительно кивает головой.
— Вот что еще любопытно: Никита Сергеевич писал свой доклад «О культе личности», который прочитал на XX съезде, в тайне от всей семьи и даже от Нины Петровны.
Раду сковывал магнитофон, ей на выручку приходит Юля. Что-то вспоминают вместе. Спец хорошо плавал, метко стрелял, детей заставлял полоть огород, что «мы ненавидели» (реплика Юли). Воскресные дни обязательно проводил с семьей. Обедали все вместе. Не прийти на обед никто бы не посмел.
Рада рассказала: «Аджубей написал Горбачеву письмо: „В течение двадцати лет меня лишали возможности творчески работать: я не имел права подписать статью своим именем“. Ему ответили: „Работайте, пишите, подписывайте свои материалы“».
— Вы понимаете, что во всей этой истории главное? — спрашивает Толя Гребнева. — Сталин и Хрущева повязал арестом Любы, как и других в Политбюро. И у тебя, мол, не все в порядке…
— Я тоже могу вам рассказать кое-что интересное, — говорит Гребнев. Я слушал мемуары Хрущева, которые шли прямо из рук его сына Сергея, где еще стояли на пленках номера 1,2,3… Когда Никита Сергеевич те пленки наговаривал, то их записывали и другие люди из специального ведомства. Их магнитофон стоял в сорока километрах. Хрущева вызвали по поводу мемуаров, и какой-то молодой чин кричал на него. Он вернулся домой и расплакался: «Почему я не де Голль? Де Голля уважали даже его противники. А на меня кричит какой-то мальчишка…»
— Что, неужели и сегодня у нас к обеду гости? — спрашивает Толя, и в его голосе я слышу недовольство. — Так хорошо идут страницы, не хочется отрываться от стола.
— Нет, нет, — успокаиваю его, — к обеду никого не будет, говорю, что у тебя срочная статья. Но в семь, Толюшка, придут Ивановы. Принесут рукопись и два письма.
Они тоже наши соседи, но дальние. Мы живем на разных улицах. Ивановы — это Тамара Владимировна, вдова писателя Всеволода Иванова, Вячеслав Всеволодович, их сын, крупный ученый, и его жена Светлана.
— Семь часов — это нормальное время, — говорит Толя и уходит в кабинет.
Рассаживаемся…
Роман Ивановым нравится, но Сталин, по их мнению, показан недостаточным бандитом.
