Вижу Ромика, выйдя из ванной. Понимаю, он слышал моё предложение.
— Значит, со мной? — уточняет.
— С тобой, — говорю.
Он улыбается:
— Что ж, с нетерпением буду ждать ночи.
Папа заболел. Продуло, наверное. Он же совсем без присмотра! Ест чёрти что. Спит как попало. И что удивительно, врач, не желает лечиться. Помню раньше, когда у него случались сезонные обострения, мама его чуть ли не с ложечки пичкала. А он говорил:
— Здоровый организм сам должен с хворью справляться.
— А когда организм не здоров? — удивлялась она его логике.
— Потому и не здоров, что ему не дают выздороветь. Глушат его иммунитет всякой дрянью, — косился он на сироп.
Но мама как-то умудрялась его вылечить. Наверное, силой мысли? И силой заботливых рук. А теперь… Теперь мои руки пытаются. Тщетно.
Вчера была в маминой студии. Удивил её цельный подход. Обустроилась так, будто жить собирается! Постельное, пледы, посуда, привычный уют. Который отсутствует в папином мире.
— Ну, как там? — спросила небрежно.
— Там, это где? — уточнила я нехотя. Факт того, что отец заболел взволновал её. Но не настолько, как мне бы хотелось.
— На Варшавской, — сказала она.
— Почему не сказать — «у отца»? — я нахмурилась.
В детстве папа и мама были примером взаимной любви. А теперь. На кого мне ровняться?
— Можно подумать, ты итак не поняла, — мама скривилась.
Руки её были в краске. На лице обнаружился след. Я согласна, что мама рисует не просто от скуки! Возможно, в ней умер художник. Хотя… Он ещё жив. Но это не повод вот так расставаться с отцом. Ставить крест на супружеской жизни.
На мольберте стояла картина.
— Что это? — повернув голову, я попыталась понять, что на ней нарисовано. Вроде бы осень. А может, зима. Красиво, с одной стороны. Только грустно. В верхней части холста хаотично разбросаны кустики, тропки. А внизу леденеет поверхностью водная гладь.
— Меланхолия, — мама вздохнула.
— У тебя? — уточнила я.
— На картине, — кивнула она на мольберт.
«А мне кажется, у тебя», — решила вдогонку. Раньше мама всегда рисовала природу такой, жизнерадостной. Независимо от времени года. Осень была золотой, а зима — белоснежной. А теперь вижу серые краски! Как будто других не нашлось…
Выйдя из кухни, она принесла с собой свёрток. Начала разворачивать, класть на диван:
— Вот это горчица, пусть ноги попарит. И потом обязательно в тёплых носках! Вот это, — достала она пузырёк, — Масло пихты. Для ингаляций. Налить кипяток, капнуть в него пару капелек. И пускай дышит им, сколько сможет. Это меновазин, — она потрясла бутылём, — Натри ему грудь перед сном.
— Перед сном? Мам, ты что, издеваешься что ли? — вспыхнула я, — Ты думаешь, я буду там ночевать. У меня вообще-то семья, ты забыла?
Мама насупилась, будто я оскорбила её:
— Могла бы пару дней, и пожить с отцом. Всё равно к нему ходишь.
— Да что ты? А ты не могла бы вернуться? — возмутилась я.
— Нет! — отрезала мама, и пригвоздила дары тёмной баночкой, — Это малина! Пусть пьёт перед сном.
Теперь я у папы. Стараюсь держать дистанцию. Намазала нос оксолинкой, надела «намордник». Так папа зовёт медицинскую маску. Открываю на кухне окно.
— Спасибо, доченька! — перемежает он кашлем слова, — Сколько всего принесла.
Кроме маминой скромной посылки, в моём рюкзачке есть сироп на основе аниса. Есть таблетки от кашля. Примитивные самые. Капли для носа и «Звёздочка», старый вьетнамский бальзам.
— А это мама тебе передала, — объясняю ему, когда папа, достав, изучает пакетик от мамы.
Он тут же сменяет настрой:
— От матери, значит? И как она там? — что в переводе звучит как «возвращаться не собирается?».
— Рисует, — бросаю я коротко.
Проверяю его холодильник. Отец разморозил пельмени, которые мама лепила с запасом.
— Пап, кто так делает? — хмыкаю я, отправляя еду в морозилку.
— Как хочу, так и делаю, — отзывается он, — Не хозяйничай тут, поняла?
Несмотря на свою полноту, он осунулся. Стал каким-то невзрачным, поникшим. Борода отросла, как у священнослужителя. Только рясу, и можно сойти за попа.
— Я заказала доставку тебе, — информирую папу.
— Какую доставку? — ворчит он.
— Еды, — говорю.
Пациент возмущается:
— Ой, ну чего ты придумала, Рита! Я сам в магазин не схожу?
— Нет, не сходишь! Сиди и лечись, — ставлю на столик малину, — Вот, чтобы съел!
Он, приоткрыв и понюхав, бросает:
— Небось, наплевала сюда.
— Кто наплевал? — говорю.
— Мать твоя! — он ставит банку обратно.
— Пап, ты вообще? — я стучу себе по лбу.
— Ну, а что? Почему бы и нет? — он снова заходится в приступе кашля.
— Так иди-ка ты в зал, сейчас будем лечиться, — направляю его.
Пишу Ромику, чтобы заехал за мной через пару часов. С приходом зимы я за руль не сажусь. Не люблю колесить по обледенелым дорогам.
Папа усажен, я ставлю под ноги ему, таз с горячей водой. Насыпаю горчицу. Носки раздобыла в комоде.
— Снимай, — поддеваю футболку.
— Ой, Рита, ну, может, не надо? — поджимает он локти.
— Снимай, говорю! Нужно в чистом ходить.
— Да кто меня видит тут, кроме тебя? — машет ладонью.
Я, переодев его, словно ребёнка, командую:
— Пап, опускай!
Он ставит огромные ступни в большой синий таз, выдыхает:
— Горячая.
— Сильно?
— Терпимо.