Я седлаю его, чтобы не раздавить. Осторожно привстав, кладу руки на грудь и давлю, по команде, ритмично. Ромик кажется белым как снег. Как злосчастная штора! Которая скомкалась возле него и мешает оказывать первую помощь.
Склонившись к лицу, собираюсь вдохнуть в него жизнь вместе с воздухом. Неожиданно губы его отвечают, глаза открываются. Руки, меня обхватив, прижимают к себе. Легко поменявшись ролями со мной, «больной» остаётся поверх и внимательно смотрит.
Обида во мне неуступчиво борется с радостью.
— Ты симулировал что ли? Совсем идиот? — от избытка эмоций, в глазах моих слёзы…
Ромка смеётся, прижав меня к полу. Тяжёлый какой!
— Вы спасли меня, доктор! Я обязан вам жизнью, — произносит киношно.
— Иди ты! — толкаю. Упираюсь ладонями в Ромкину грудь. И теперь ощущаю, как пульс его бьётся под кожей, везде. Как я раньше не слышала? То ли он умудрился замедлить биение сердца? То ли я испугалась его потерять…
— Испугалась? — словно прочтя мои мысли, издевается он, — Признайся, Бузыкина, ты испугалась?
— Ничего я не испугалась! Клоун проклятый! — я прячу глаза. Прозрачная штора вокруг нас совсем потеряла свой облик. Теперь её снова придётся стирать, гладить, вешать крючки…
— Ромочка, миленький, — кривляется Окунев. Неужели, я так говорила? Не помню.
— Ром, слезь! — мне обидно до слёз.
— Ну, уж нет, — отзывается Ромик. Распяв мои руки с обеих сторон от лица, нависает, касается крестиком шеи, — Ты красивая, Ритка. Безумно! И пахнешь, как ягода. Я так скучал.
Сказав это, он прижимается ртом к моему. И целует… Впервые за долгое время. Взасос. Мы когда целовались, как муж и жена? Нет, не в щёчку, не в лобик. А именно в губы! По-взрослому, как говорится. Наверное, ещё до рождения Соньки. Да, нет же! Утрирую. Но очень давно.
Ошалев от такой неожиданной прыти, я даже размякла. Желая ему возразить, приоткрыла свой рот. И в момент ощутила, как кончик его языка подхватил мою верхнюю губку…
Порыв оттолкнуть его гаснет. И Ромик, почувствовав это, ныряет рукой между тел.
Спустя полчаса мы лежим на полу, на поруганной шторе, которая стала постелью для нас. Я в распахнутом настежь халате. Ромик вообще без штанов.
— Что это было? — дышу учащённо. Я только что кончила. С мужем. Впервые за множество лет.
— Тебе понравилось? — он, отыскав мои пальцы, сжимает их.
Я отвечаю, без тени сомнения:
— Да.
До сих пор не могу прийти в себя. Между ног ещё влажно. От пота, от Ромкиной жаркой слюны. Как давно он ласкал меня там? После Левона, наверное, брезговал? Впрочем, и я не особенно силилась сделать приятное мужу. Сейчас так охота восполнить пробел.
— Я и забыла, что ты так умеешь, — шепчу, сдвинув бёдра.
— Прости, — произносит он с болью, затем усмехается, — Я тоже забыл, какая ты вкусная.
Краснею от этих волнительных слов.
— Скоро Сонька придёт. Ты б оделся.
Вместо этого, Ромик берёт мою руку, подносит к губам.
— Вот как вышло. Проспорила ты, а платить мне пришлось.
— Ты о чём? — говорю.
— О минете, — вздыхает он тяжко.
— Господи, Окунев! Ты бы подумал о чём-то другом. Вон, штору испортил! Меня напугал. Для кого был весь этот спектакль?
— Для тебя, для тебя, моя радость, — смеётся он тихо.
Я слышу коротенький писк домофона.
— Вставай! — возвращаю на место халат. Где-то здесь мои трусики. Чёрт!
Ромик встаёт, надевает штаны. Он без трусов ходит дома. Член ещё не опал до конца и топорщится, даже сквозь ткань.
— Окунька приструни! — я кошусь на его «достояние».
— Ты давно его так не звала, — усмехается Ромик.
Через пару минут входит Сонька. Я как раз отыскала трусы, Ромик поднял торшер. А теперь мы пытаемся снять белоснежную штору. Правда, теперь она уже не такая белоснежная. Стоит заметить, полы у нас чистые! В спальне у дочери хуже, чем где-либо. Так как я настояла, что Сонька должна убираться сама.
— Вы чего тут устроили, ма? — возмущается дочка, застыв у двери.
Бублик радостно лает, приветствуя нас. Лапы грязные, с улицы.
— Шторы меняем, — бросаю логично.
Недовольная Сонька, забыв о мытье, выпускает его.
— Бублик, нет! — преграждаю дорогу.
Но Бублик проворный. Его любопытству ничто не помеха. Проскользнув у меня между ног, он стремглав нападает на штору. И грязные лапы его ставят крест на моих новогодних мечтах.
— Упс! — комментирует Соня.
Я, вздохнув, извещаю её:
— Значит, будешь без штор.
— Ну, маааам! — тянет дочка, — Повесь те, что были!
— Не могу, они мокрые, — я хватаю грязнулю, несу его в ванну.
Сонька тащится следом за нами:
— Я не буду без штор! Там же окна напротив.
— Ой, да кому ты нужна? — говорю.
— Как кому? — не унимается Сонька, — А что, если кто-нибудь будет подсматривать?
«Совсем уже выросла», — думаю я. А вслух возмущаюсь:
— Да что там смотреть?
— Как это, что? — недовольно ворчит мою юная девочка. Ромка всегда говорит, что она вся в меня.
Я предлагаю:
— Поспи в гостевой.
— Я хочу спать одна! — упирается дочка.
«Ещё бы», — смеюсь про себя. Чтобы до полуночи вести переписку с подругами.
— Спи на здоровье, я с папой, — сама не знаю, с чего это вдруг я сказала такое. Но слово не воробей, и Сонька мотает на ус:
— Хорошо!