Он продолжает жевать бутерброд:
— Щас, доем.
— Ром, не щас, а давай! Я что здесь, буду стоять и ждать? — возмущаюсь.
— Постой! А я полюбуюсь, — он упирает плечо в стену дочкиной спальни. Скрестив ноги стоит, нагло жрёт бутерброд. Смотрит ехидно, с усмешкой, — Приложи к голове?
— А ещё что? — вздыхаю.
— Лучше, чтоб ты была голой, — ведёт он по мне липким взглядом, — Халатик сними.
— Ага, — издевательски хмыкаю я, — Спешу и падаю!
— Не, падать не надо, — бросив в рот последний кусок бутерброда, он отирает ладони друг от друга, после — нюхает их, — Ничего, если шторы будут пахнуть колбасой?
— Иди вымой! — киваю на дверь.
Закатив глаза, Ромик идёт в ванную комнату. Там долго шумит водой, словно весь решил вымыться, прежде, чем мне помогать. Выходит, и правда, без майки.
— Ром, ты издеваешься, что ли? У меня уже ноги болят тебя ждать! — возмущению моему нет предела.
— Закаляйся! — подходит он ближе, — Тебе полезно икроножные мышцы качать.
— Себе мозги подкачай, — огрызаюсь в ответ.
— Делать-то что? — смотрит на белый клубок снежной тюли.
— Держи! — восклицаю.
— Что, просто держать? — поднимает глаза на меня.
— Ну, держи не просто! Усложни как-нибудь, — принимаюсь я вешать, — Ты держишь?
Окунев, взяв ворох ткани в охапку, подносит к лицу:
— Пахнет освежителем для туалета! Этот, как его, ландыш!
— Сам ты ландыш! Это жасмин! — упрекаю его.
Тесьма ещё новая, не разносилась. Так трудно найти, где продеть в эту ленту крючок…
— Ром, подними! — командую сверху.
— Чё поднять? — уточняет.
— Штору, ну что же ещё? — удивляюсь его тормознутости.
Окунев тяжко вздыхает, тянет вверх руки, где ткань уже сбилась в комок.
— Ты можешь расправить её, или нет? Что ты скомкал! — ругаюсь, увидев.
Он громко цокает:
— То подними, то расправь! Ты уже реши, что тебе нужно, Бузыкина?
— Сначала расправь, а потом подними! — объясняю. Вот бездарь!
Расправить сразу же не получается, и мне приходится ждать, разминая затёкшую шею. Когда расправляет, то вижу, что штора помялась…
— Ром! Тебя просить, себе дороже выйдет. Ты вон измял её всю, — недовольство растёт.
— Где измял? Она такая была! — говорит он в своё оправдание. Сквозь ткань мне не видно бесстыжего взгляда.
— Ага, ну, конечно, — придирчиво хмыкаю. Уже половину развесила. Осталась ещё половина.
Неожиданно весь наш процесс стопорится…
— Что там? — кричу я на мужа, который запутался в шторе и дёргает правой ногой.
— Зацепилась, зараза, за молнию! — он нагибается.
— Ром, не порви! — успеваю сказать и пригнуться, увидев, как Ромик, повиснув на шторе, как муха в сетях паутины, хватает напольный торшер. Сперва падает он, а торшер на него.
Приглушённое:
— Аааа, — повествует о том, что торшер угодил куда надо.
Мне не видно, куда. Так как Ромик запутался в шторе настолько, что теперь он походит на бабочку в коконе. Точнее, на личинку жука.
— Ром? — окликаю его.
Тишина подозрительна. Я окликаю ещё раз:
— Ром, ты живой?
Торшер продолжает лежать на боку. А если его так огрело, что он отключился? Не торшер! Ромик. Хотя, и торшер тоже жалко. А Окунев, как ни крути, заслужил…
Я с тоской поднимаю глаза. Половина крючков оторвалась. Даже ленту порвал. Идиот!
Сползаю вниз со стремянки. Он как и прежде, лежит неподвижно. Укутанный в белую тюль, точно в саван. Хоть сейчас клади в гроб.
Я снова зову его:
— Ром?
Реакции ноль. И это уже не похоже на шутку. Осторожно толкаю ногой неподвижное тело супруга:
— Эй, Окунев! Хватит дурачиться. Ну же, вставай!
Нет ответа. Тогда приседаю, пытаюсь найти, где кончается штора. В какой-то момент мне мерещится кровь на узорчатой ткани. Потом понимаю, что это фантазии.
— Ром, — уже тихо шепчу.
Он молчит. Не кряхтит и не дышит…
— Ром, — прижимаюсь к груди, когда между мною и ним остаётся всего лишь один белый слой.
«Стучит, не стучит?», — пытаюсь понять. Вроде стучит. Или это стучат мои зубы?
— Ром! — тереблю его, — Ром, ну чего ты? Совсем обалдел?
«Может, скорую вызвать?», — пугаюсь, кусаю губу. Изучаю пространство вокруг на предмет столкновения. Стол? Или угол кровати? Да, вроде, и то и другое, стоит в стороне. Обо что он ударился? Может быть, всё же торшер?
Я щупаю голову, пол возле чист. Слава богу, что кровь померещилась!
— Ромочка, Рома, вставай, ну, чего ты разлёгся? — пытаюсь его оживить.
Он тяжёлый, какой-то совсем неживой. И тут мне становится страшно… А вдруг это приступ? Инфаркт, как у друга? И что в этих случаях делают? Что?
— Ром, — я склоняюсь к нему. Отгребаю злосчастную штору, — Ромочка, миленький, ну же, очнись!
Лихорадочно думаю, где положила смартфон. И успеет ли скорая?
«Я же врач, господи», — вспоминаю первичные признаки. Что нужно делать? Во-первых, подложить ему что-то под голову. Да хоть ту же штору! Во-вторых, расстегнуть воротник… Он же голый! Почти. А теперь…
Тридцать раз надавить, два вдохнуть. Ну, давай же, Бузыкина, действуй! Сердечно-лёгочную реанимацию знают все. Это азы медицины. Но вот только… Мне лично никогда не приходилось в реальности делать подобное. Во время учёбы, на практике, да! В пределах больницы для этого есть дефибриллятор. Только вот, дома таких вещей нет.