— Да, я так замотался, что забыл. Надеюсь, ты поблагодарила его за помощь.
Встаю прямо, спиной к сидящим за столом. И сильнее свожу брови. Выходит, не отец вспомнил обо мне. Дилан солгал?
— Да, было бы здорово, если бы он так обо мне заботился, — Лиллиан смеется, но звучит сказанное с укором.
Опускаю тарелку в раковину, выключаю воду. Отец начинает возмущаться, принимая поведение Дилана за неуважение. Я хочу промолчать, но уже оглядываюсь, приоткрыв рот и сказав на выдохе:
— Дилану ведь девятнадцать?
Взрослые отвлекаются от своей беседы, подняв глаза на меня, и я вижу озадаченность на лице Лиллиан, которая водит вилкой по тарелке, заморгав:
— Ну… Да, у него было день рождение на днях, — поглядывает на мужчину.
— А вы его поздравили? — надо следить за языком, но меня выводит из себя их речи о неуважении. Женщина столько просит от парня, а сама не поздравила его. Не выполнила простое дело, так пускай не обливает другого грязью, если сама не лучше.
Женщине явно не хочется говорить об этом, она чувствует мой негативный посыл, поэтому смотрит на отца, и тот мычит, говоря с набитым ртом:
— Ты домыла посуду?
— Почему вы не поздравили его? — игнорирую мужчину, впервые так открыто даю ему понять, что не собираюсь слушаться и замолкать. Мне нужно выбить из этой женщины хотя бы намек на оправдание. Как бы О’Брайен себя не преподносил, идиот поймет, что ему охота чувствовать внимание матери.
— Райли, — отец начинает стучать вилкой по краю тарелки, заставив меня сглотнуть, но продолжить давление на Лиллиан, которая опускает глаза, знаете, с таким видом, словно она бедная овечка. Спаси-помоги-мой-рыцарь. Она знает, мой отец вступится за неё.
А кто постоит за меня?
— Это же несложно, — щурю веки, процедив с непониманием, — одарить сына минимальным вниманием.
— Райли! — мужчина бросает вилку в тарелку, и я вздрагиваю от повышенного тона, но вовсе не прячу глаз. Всеми силами сохраняю взгляд направленным на женщину, которая мягко опускает ладонь на плечо отца, привлекая его внимание:
— Все хорошо, — нет, почему-то мне не хочется верить её якобы печальной улыбке, полной слабости. — Райли, дело в том, что мне тяжело, — опять жалость к себе? Серьезно? Сколько можно. С того дня, как отец привел её к нам в дом, я только и слышу, что о её тяжелой судьбе. Женщина ни разу не заикалась о сыне, вот почему толком понятия не имела, что он у неё есть. Мне тяжело. Мне трудно. Господи, а кому нет?
Лиллиан хочет начать говорить, но прерывается. Её лицо морщится, а пальцы скрывают губы, что сжимает до бледноты. Складываю руки на груди. Отец кладет ладонь ей на плечо, с заботой изучает её, и женщина так же переводит на него внимание, выдавив улыбку, будто говоря, что всё в порядке.
Нет, не верю.
— В этот день мне тяжело, — наши взгляды пересекаются. Её тяжелый вздох, мои почти закатившиеся от раздражения и ещё слабого недовольства глаза.
— Отец Дилана… — объясняет с придыханием, — убил себя в день его рождения, — замечаю, как отец сильнее сжимает пальцами её плечо, так как женщина вновь касается ладонью губ, будто не давая тем проронить всхлип. Моргаю, по своей натуре привыкнув рассматривать обе стороны медали: да, смерть, я могу понять чувства и Лиллиан, и Дилана, тем более Дилана, учитывая, что отец убил себя в день его рождения, но эта дата не должна становиться исключительно траурной. Я… Я не понимаю, почему из-за давно ушедших мертвых должны чего-то лишаться живые. Это же просто поздравление. Просто отправить слова сообщением. Это… Боже.
— Это не оправдание, — мое лицо корчится, ведь полностью отдаюсь проблеме. — Подумайте не о себе, а о его чувствах.
— Райли! Займись делом! — отец всё-таки срывается, стукнув кулаком по столу. Втягиваю кислород через нос, упершись хмурым взглядом в пол.
— Митчелл, — Лиллиан накрывает его ладонь своей. Они смотрят друг на друга, а я со сжатыми губами отворачиваюсь, включив воду из крана на полную. Грубыми движениями мылю кастрюлю, не вслушиваясь в шепот взрослых. Знакомая боль в горле не оставляет, но теперь она мощнее, словно вскрываются язвы на стенках глотки, и мне приходится давиться слюной. В носу щиплет. Какого черта? Моргаю, не справляюсь. Стискиваю пальцами мочалку, выжимая из нее пену с водой, и горблю спину, локтями опираясь на край раковины. В глаза словно вливают кипяток. Они горят. Голоса позади громче. Смех.
Шмыгаю носом. Лицо в наклонном положении, глаза покрывает слой соленой жидкости. Сохраняю молчание, тихо роняя слезы, вырывающиеся из меня ни с того ни с сего. Я не знаю точной причины, и вот оно. Оно меня пугает. Мне неожиданно и резко становится грустно. Всё это внутри, даже не столько в грудной клетке, сколько в голове.
Кажется, Лиллиан заикается о бутылочке вина на ночь, поэтому они выходят. Отец стремится исполнить любую ее прихоть. Эта женщина. Она потрясающий манипулятор, способный очаровать мужчину звучанием своего голоса, касанием и взглядом.
