Быстро скольжу кончиком языка по сухим губам. Делаю шаг назад, поворачиваясь спиной к тем, кто находится в гостиной, и направляюсь к двери, что ведет в подвальное помещение. Свет в доме не горит, поэтому ориентируюсь в темноте, пальцами находя дверную ручку. Открываю. Передо мной ступеньки вниз. Щурю веки, еле рассматривая лестницу из бетона под ногами. Закрываю дверь за собой, оставаясь в темном узком коридорчике, ведущим резко вниз. Спускаюсь, ладонями опираясь на стены, и быстро настигаю арку без двери. Щупаю стену, находя переключатель света, и после щелчка слабая лампочка в потолке дает возможность видеть небольшое помещение с голыми стенами. Здесь хранятся старые вещи. Бабушек, дедушек, просто древнее барахло. В детстве мне нравилось рыться здесь, всегда находилось что-то интересное. Сейчас меня это мало интересует. Есть еще одна дверь. Я еле переступаю коробки, давясь пылью, и оказываюсь возле неё, совсем не долго думаю, прежде чем открыть. Смотрю на очень маленькое, очень узкое помещение с темными стенами из древесины. Тут ничего нет, кроме упаковки старых мелков на полу и деревянного стула у стены напротив. Переступаю порожек, находя пальцами переключатель, и свет мерцающей лампочки вызывает боль в глазах. Недолго потираю веки, выдохнув, после спокойно прикрываю за собой дверь, оставшись наедине со стулом. С каждым годом подобные помещения кажутся меньше, может, у меня развивается клаустрофобия? Поднимаю голову, щурясь, чтобы наблюдать за лампочкой. Висит довольно низко, отчего даже с моим ростом можно достать пальцами, чем и занимаюсь, качнув её. Сильнее мерцает, колеблясь на проводе. Завораживает.
Изучаю стены с рисунками. В детстве я развлекала себя рисованием мелками. Что ж, с годами мои навыки не улучшились. Домики, овечки, травка, солнышко. Люди, если это можно назвать людьми. Коровки, кошечки, собачки, цветочки. Просто каракули. Полным полно всего, даже глаза разбегаются. Наклоняюсь, чтобы взять желтый мелок. Пальцы пачкаются, пока мну его в ладони, крутясь на носках, чтобы найти свободное место на стене. И нахожу. Поднимаю руку, рисуя звёздочку, полностью закрашиваю желтым, и, закончив, отступаю назад, задев ногой ножку старого стула. Внимательно смотрю на него, минуту уж точно, хотя совсем теряю счет времени. Сажусь на край, лицом к двери, и продолжаю вертеть мелок, слегка приоткрыв рот, когда взгляд различает тонкие линии на поверхности двери. Белым мелом, слабым нажатием выведен кружок, глазки и улыбка. Похоже на смайлик из социальных сетей.
Медленно прикрываю веки в процессе моргания, наклонив голову к плечу, и смотрю на рисунок с легкой хмуростью, пока сознание уже второй раз за день дает мне счастье припомнить кое-что важное.
«Почему вы ругаетесь?» — девочка принимает из рук матери красный мелок, чтобы нарисовать человечку треугольной формы юбочку. Она сонно зевает, потирая разноцветными пальчиками щечку, оставляя следы. Девушка сидит на стуле, устало горбится, сложив ногу на ногу, одним локтем упирается на колено, пальцами сжимая кожу лба. Второй рукой держит белый мелок. Несмотря на тяжелый день, слабо улыбается, наблюдая за попытками дочери достать мелком чуть выше. Нижняя часть стены уже исписана.
«У людей бывают периоды плохого настроения».
«Но ты не ругаешься», — девочка привстает на носки, рисуя сначала облака, потом пририсовывает им голову и ножки. Овечка в небе.
«Да, я привыкла сидеть одна до тех пор, пока не станет лучше, — девушка поправляет пальцами свои густые волосы. — Когда будешь чувствовать, что тебе нехорошо, уходи от людей, чтобы перетерпеть это, иначе под твою горячую руку попадутся невиновные».
Ребенок слишком сосредоточен на вырисовывании кругов для цветов, поэтому немного медлит, сохраняя молчание около минуты:
«Я боюсь папу, — бубнит, надувая губки. — Когда он ругается».
«Нет, — девушка пальцами гладит её волосы, улыбаясь с тревогой в глазах. — Он не хочет пугать тебя, — странно, но она говорит с дочерью, как с взрослым человеком. — Творческие люди очень сложные, — вздыхает, слыша, как гремит музыка на этажах выше. — Постарайся в следующий раз отвечать на его злость спокойно, можешь даже улыбнуться, — девушка мягко дергает дочь за щечку. — Знаешь, да, как он любит твою улыбку, сразу ворчит, ведь не может сопротивляться», — смеется, когда девочка растягивает губки.
Привстаю со стула, делая небольшой шаг к двери, чтобы осторожно коснуться кнопки выключателя на стене. Продолжаю смотреть на нарисованный смайлик.
«Улыбка помогает?» — ребенок заинтересованно хлопает ресницами, смотря в упор на мать, которая кивает, уверенно заявляя:
«Конечно, — без сомнений. — Улыбка спасает мир», — шутит, а девочка приоткрывает рот, с эмоциональным возбуждением в голосе шагнув к ней:
«Тогда я буду всегда улыбаться», — и растягивает губки, выглядя очень забавно, вот только девушка морщится, задумчиво разглядывая мелок в своей руке:
«Это невозможно, — со вздохом поднимается, взглядом исследуя стены, чтобы понять, где рисовать. — Каждая эмоция важная».
