— Есть восемнадцать? — парень лет двадцати пяти сонно зевает, поворачивая обе покупки так, чтобы было видно красный значок с пометкой «18+».
— Серьезно? — Дилан начинает недовольно качать головой, роясь в карманах в поисках документов. — А как развлекаться детям до восемнадцати? — отвратительный тип. Просто… Слов нет. Много, чем можно заниматься, если твой мозг чуть больше ореха. Я, конечно, не отличаюсь особым разнообразием увлечений, но если бы мне позволили, то занималась и музыкой, и танцами, больше бы пела. Вообще, вокруг полно интересного, прекрасное множество вещей, способных развить тебя, а О’Брайен что? Презервативы и сигареты, ох, горе какое, черт возьми.
Ему восемнадцать лет. Он старше меня, а ведет совсем не соответствующе.
— Тебя очень легко смутить, — Дилан никак не прекращает терроризировать мой больной мозг, пока идем по парковке, вырвавшись из стен торгового центра. — Сразу краснеешь, смотришь, как петух с выпученными глазами, — везет тележку, я шагаю впереди, шепча под нос слова выдержки. Ему в удовольствие.
— Не верится, что тебе восемнадцать, — всё-таки слетает громче, когда подходим к машине. Дилан держит во рту сигарету, открывая багажник, и хмурится, выдыхая дым через ноздри:
— Да, и мне, оказывается, по закону можно курить и трахаться, — дайте мне биту, я отобью ему яйца. Складываю руки на груди, раздраженно качнув головой, а парень довольно улыбается, вынув сигарету изо рта:
— Как видишь, курить я почти закончил, — окидывает меня взглядом, усмехаясь, поэтому мой рот открывается с прежнем возмущением, а взгляд полон уже надоевшего отвращения. И мой оцепеневший вид заставляет Дилана мерзко смеяться:
— Лицо попроще, кусок крольчатины, — выкидывает окурок, возвращаясь к пакетам в тележке. Я продолжаю с шоком смотреть на это омерзительное создание, не понимая, как вообще подобные «шутки» могут рождаться в чей-то голове. Хлопаю ресницами, еле выдавливая с запинками:
— У-у меня просто… — прикрываю веки, после моргаю. — Слов нет, — с недоумением качаю головой.
— Подержи, — он не обращает внимания на меня и мое отношение к его поведению, что не удивляет, и поднимает к моим рукам пакет, вынуждая взять его. Затем дает второй. Сверху третий. Я с непониманием хмурю брови, прошептав:
— Э-эй, — он кладет еще один сверху, и мои ноги подгибаются под тяжестью, поэтому в следующее мгновение я уже сижу на коленях, чувствуя через ткань джинсов ледяной асфальт. Смотрю на парня, тот с насмешкой уставился в ответ, сунув вторую сигарету в рот:
— Ради таких моментов стоит жить, — ради моментов унижения других? Почему его выходки до сих пор вызывают у меня шок? Они пусты, бессмысленны и нелогичны. Зачем надо было вот это делать? Вот это прямо сейчас? Это жизненно необходимо? Мне не понять таких людей. К счастью.
Сжимаю зубы, сдержав вздох, и кривлюсь с довольно неприятной улыбкой:
— Ты противный.
Успокаивает лишь мысль о том, что скоро у меня появится возможность остаться наедине, залечь спать и не вставать, пока мне не полегчает. И никто не будет нарушать мой комфорт: ни отец, ни Лиллиан, ни этот хмырь за рулем, который прокурил весь салон, и теперь мне приходится ехать с опущенным окном, чтобы не задохнуться. Дождь вновь начинает моросить, ветер становится сильнее, холоднее, мне каждый вдох дается с трудом, ведь мороз беспощадно царапает глотку, блокируя доступ кислорода в легкие. На часах полтретьего, мы так долго проторчали в магазине. Прикрываю воротом шею, кашляя, и роюсь в пакете с лекарством, чтобы принять таблетку от горла.
— Ми-ло, — и чего ему не сидится молча? Говорит с издевкой, даже пускает смешок, только поэтому реагирую, поинтересовавшись с недовольством:
— Что опять? — нет, правда, что опять? Что я сделала такого, вызывающего подобную реакцию?
Поворачиваю голову, уставившись на профиль О’Брайена, который, кстати, не отводит взгляд от дороги. Повезло, что он, вроде, серьезно относится к вождению.
— Если бы я болел, — у него на устах усмешка, но в голосе не слышу привычного давления. — Моя мать не заставила бы меня ехать в задницу, чтобы купить твоему отцу лекарства.
Если честно, не знаю, как реагировать на сказанное, поэтому сохраняю хмурость на лице, цокнув языком:
— Конечно, она у тебя классная, — и почему не могу произнести подобное без раздражения, ведь на самом деле так считаю. Замечаю, как уголки губ Дилана опускаются, а равнодушное выражение немного настораживает, поэтому отворачиваюсь, избегая возможного конфликта. Ничего плохого вроде не сказала, а этот тип так реагирует. Слава Богу, от дороги хоть не отвлекается.
Да, у него классная мать. И нет, мне не завидно, что она «такая», просто… Наблюдая за их отношениями, невольно задумываюсь о том, как было бы у меня с моей мамой, будь она сейчас рядом. И эти мысли настраивают меня на негативные эмоции, так что стараюсь не пропускать их в голову так часто.
Остаток пути мне не приходится открывать рот. Пальцем указываю, куда нужно повернуть, и парень сам не заговаривает со мной, постоянно зевая, с чем сама начинаю грешить, прикрывая рот ладонью. Хочется спать.
