На самом деле, мне хотелось бы с тобой провести это лето. Я уже писала о том, что хочу поступить в университет в Нью-Йорке? Или колледж. Куда возьмут, туда рвану, не могу больше жить с отцом, мам. Нет, он не бьет меня, но тяжело переносить постоянное давление. Знаю, не стоит упоминать его в письме, неприятно, наверное, читать, но мне хочется кому-то выговориться. Мам, давай встретимся летом? Ты найдешь для меня время?»
Отправить? Нет, бросаю в черновик, нервно куснув нижнюю губу. С комком в горле смотрю на список черновых писем, которые начинают копиться на моей почте. Самое первое письмо отправлено семь лет назад. До этого я писала с почты отца, но мать не отвечала ему, поэтому испытывала неописуемую детскую радость, когда получилось создать свой почтовый ящик, вот только первые письма не получали ответа. Такое чувство, мама не знает, что это правда я, хотя писала ей, кто это. Мне было лет девять, когда я стащила у отца телефон, чтобы записать номер мамы, но он оказался неверным. Думаю, она сменила его, чтобы оборвать любую связь с мужчиной, и понимаю такое рвение, ведь отец, после её ухода, продолжал каждый день звонить, напиваясь. Во время депрессии он стал спокойнее, вообще не выходил на контакт. Но до этого мужчина правда проявлял серьезную настойчивость, тем самым оказывая психологическое давление на маму.
И сейчас я боюсь отправлять сообщения. И причина в том, что… Как бы вы сильно не были близки с определенным человеком, даже если это ваша родная мать, расстояние и долгое отсутствие контакта отдаляет, делает чужими. Чувство, когда вам не хочется навязываться, когда вы думаете, что навязываетесь — ужасно, ибо это тот человек, с которым вас столько связывает, который является вашей непосредственной частью, пускай им может быть просто друг детства, вы ощущаете примерно одно и то же.
Уже какой год подряд я чувствую нечто странное. Незнакомое ранее ощущение одиночества, и его не должно быть в моей жизни, ведь у меня есть всё. Да, звучит непонятно, но у меня есть отец, есть крыша над головой, продукты в холодильнике, друзья, поддерживающие меня в трудное время, но… Сложно выразиться. Вот она — я в данное мгновение моей жизни: сижу одна, в комнате. Вокруг тишина, но можно уловить смех и голоса с приятной музыкой, что льются с этажа ниже. За окном серое небо, накрапывает надоевший дождь, что сильно влияет на мое настроение. Охота улыбнуться, но кому? Пустоте рядом с собой? Как давно чувство одиночества стало моим товарищем, а я проигнорировала его появление в своем сердце?
Это внутреннее одиночество. Моральное. Вот, наконец нашла правильные слова, чтобы самой разобраться в том, что гложет. Вокруг меня много людей, я окружена ими, стараюсь вести социально активную жизнь, но при этом не чувствую себя настоящей. То есть… Я улыбаюсь, но на самом деле мне не хочется. Я смеюсь, но без желания. Я говорю и слушаю, но не думаю, что мне это нужно. И постепенно ты становишься этой фальшивой копией, уже на автомате ведешь себя так, как привыкло тебя видеть общество. Иногда мне не хочется говорить в присутствии друзей, хоть в этом и нет их вины, просто лично во мне что-то нехорошее. Иногда мне не хочется улыбаться отцу, учителям, кассирам, водителям автобуса и прочим людям, даже тем, кто не имеет к моей жизни никакого отношения, но я делаю это. На автомате. Словно привычка. Переступаю порог комнаты — уголки губ лезут вверх, и со стороны выгляжу счастливой, а вот внутри еле терплю желание, как следует ударить себя по лицу. Поскольку с каждым годом отвращение к этой маске растет, но ничего не могу с этим поделать. Те же самые «упыри». Они издеваются и травят шутки, а вместо правильной и уместной грубости показываю улыбку, мол, «ха-ха, да, забавно». Тошнит от себя.
Так что меня не должно поражать присутствие чувства внутреннего одиночества. Психологически — я одна. Просто одна. Сижу в комнате, и обо мне вспомнят, меня хватятся только в тот момент, когда от меня что-то будет требоваться. Никак иначе. Неприятно признавать, но даже друзья… Порой они ведут себя странно по отношению ко мне. Привыкли, что я никогда ни в чем не отказываю, поэтому очень удивляются, когда пытаюсь сказать «нет», но, слава Богу, в отличие от отца не начинают давить. Просто забивают.
Внутреннее одиночество — это не физическое состояние, когда у тебя нет друзей, семьи и того подобного. И глупо было бы начать терзать меня словами о том, что «у тебя всё есть». Плевала я на материальное. Мне нужно какое-то спокойствие внутри, чтобы убрать это гнойное ощущение воспаленнности в груди.
