Свист. Их противный смех и словесные плевки, с которыми они продолжают идти, оставляя нас тяжело дышащими и рассерженными. Учитель проигнорировал. Люди вокруг якобы не заметили. Все боятся этих упырей, но никто не пытается противостоять. А самое обидное, что мне самой охота забиться в угол, умчаться прочь, лишь бы избавиться от пытки видеть их довольные наглые лица. Агнесс трясется от ненависти, испуга. Я — от боли, полученной той же коленке.
И эта слабость раздражает больше всего прочего.
***
Масло в сковородке скворчит, пока бросаю туда нарезанную кубиками капусту. Успеваю говорить по телефону с Агнесс, чтобы убедиться, что она вполне перенесла неприятный инцидент в школе. Собираюсь приготовить что-нибудь вкусное, чтобы отец точно поел. Вчера он так и не притронулся к тарелке, оставленной в холодильнике.
Девушка всё говорит обо мне, и мне приходится перебить:
— Ты-то как? — перемешиваю деревянной лопаточкой капусту на сковородке, которую тушу в воде. Агнесс вздыхает, явно не желая говорить о случившемся:
«Да нормально, — уверяет, хоть и не срабатывает её ложь. — Давай… — мнется, — не будем говорить ребятам, ладно?»
Киваю, соглашаясь:
— Да, конечно, не стоит их напрягать, это же типичные будни бок о бок с упырями, — в моих словах нет сарказма, я полностью поддерживаю подругу. На пороге кухни показывается отец, поэтому на автомате шепчу, что перезвоню позже, после чего отключаюсь, спрятав мобильный аппарат в задний карман джинсов с ободранным коленом:
— Привет, — говорю, сглотнув, так как переживаю. — Ты… Будешь сегодня кушать?
— Дилан был в школе? — вопрос, ставящий в тупик и вызывающий легкое смятение. Прекращаю мешать капусту, уставившись на мужчину, немного хмуря брови:
— Н-нет, — не знаю, по какой причине запинаюсь, дав ответ. Отец молча кивает и вздыхает, правда, тихо, после чего разворачивается, шагая обратно, по всей видимости, в свой кабинет. Поднимаю лопаточку, задумчиво кусая её край зубами, и опускаю взгляд, теперь выдавая свою озадаченность на лице.
Почему он спрашивает об этом?
***
— Его опять нет? — учитель с удовольствием на языке произносит следующие слова. — Точно вылетит, — и мои друзья довольно шепчутся, осознавая, что карма, наконец, настигает упырей. Остин говорит о том, как было бы здорово, чтобы до выпускных экзаменов всю эту компанию выперли к черту, Робб только кивает, соглашаясь, а Агнесс в который раз напоминает обо всех неприятностях, что приносят эти придурки, и их радость мне ясна. Я тоже не люблю упырей и желаю, чтобы школа скорее избавила нормальных учеников от этой компании. Но голову всё равно поворачиваю, взглядом исследуя пустое место О’Брайена. Не дает покоя вчерашний вопрос отца о Дилане. С чего вдруг он интересуется подобным? Связано ли это с отсутствием парня на уроках?
— Райли опять в трансе, — подруга щипает мое плечо, привлекая внимание, так что отворачиваюсь, только не улыбаюсь, сохранив на лице серьезность и легкую озадаченность поведением отца.
— Ты чего такая тихая? — Остин поворачивается туловищем ко мне, пока Робб обсуждает с Агнесс очередной спор, который она обязательно продует.
Хмурю брови, качнув головой, и принимаюсь листать тетрадь, вовсе не пытаясь читать лекции:
— Я не тихая.
— О чем ты думаешь? — парень стучит ручкой по своей парте, сам сводит брови к переносице, явно нервничая, ведь не привык видеть меня такой. Сглатываю, еле отрывая взгляд от тетради, чтобы посмотреть русому в глаза. Зрительный контакт — уже признак уверенности:
— Об экзаменах, — ложь. Полнейшая.
— Они еще не скоро, — Остин улыбается, настраивая меня на лучшее. — Тем более, не тебе переживать об этом. Для тебя сдать экзамены — мелочь, в отличие от Робба, — пускает смешок, ведь друг пихает его, хорошо расслышав слова:
— Верь в меня и мои возможности.
— Мда, — Агнесс шепчет, кривя губы. Возможности Робба — это, как йети. Есть люди, которые в них верят, но сами никогда не видели. За весь год Робб только и делал, что списывал наши домашние работы, надеюсь, он хоть на три сдаст.
Не улыбаюсь, опять утыкаюсь в конспект, но не вникаю в суть того, что читаю. Мое настроение дает мне предательского пинка, отпуская на растерзание обществу, что привыкло лицезреть меня совершенно иным человеком. Подстава. Причем, подставляю я себя сама, ведь накручиваю мысли вместо того, чтобы отпустить некасающуюся меня проблему. Дело в том, что проблемы Дилана касаются Лиллиан. Проблемы Лиллиан касаются отца. А проблемы отца — меня. Выходит, что эта цепочка держится на каком-то неприятном типе, полном холодного эгоизма по отношению к другим? И я невольно становлюсь частью цепи. Это злит. Раздражает. Живешь себе, стараешься не думать о людях, что сами по себе отвратительны, а потом внезапно твое настроение становится зависимым от них.
— Райли, — Агнесс тыкает меня локтем, хмурясь. Поднимаю голову, понимая, что они что-то бодро обсуждают, а я не принимаю в этом участие, поэтому привлекаю к себе внимание.
