— Всё в порядке? — делаю шаг на ступеньку ниже, так как отец уже открывает входную дверь. — Пап, — немного повышаю тон. Мужчина поворачивает голову. Смотрит на меня, в упор, но, кажется, давление от зрительного контакта впервые ощущает именно он, а не я.
— Ты ведь мне… — не время, Райли. — Ничего не рассказываешь, — пытаюсь тихо справляться с хлюпаньем носа. Глаза наливаются слезами, но нет, ему не под силу разглядеть мое состояние, поэтому прикрываюсь зевотой:
— Я бы поняла тебя, если бы ты рассказал.
Мужчина смотрит. Долго. И вновь ощущаю укол вины, когда он качает головой, как-то сдержанно выдав:
— Тебя не касается, иди спать, — после чего выходит на темную улицу, заперев дверь. Стою. Смотрю. Слушаю звучание мотора нашего автомобиля, и медленно опускаюсь, пальцами нащупав ступеньку, чтобы сесть на неё. И сижу. Буду сидеть, пока он не вернется. Ладонями потираю голень, после складываю руки на груди, положив их на колени, задев больное со ссадиной, а подбородком упираюсь в мягкую кожу предплечья.
Не смогу уснуть. Поэтому буду ждать.
***
Глубокая ночь. Время давно не детское, и Райли успевает поклевать носом, прежде чем, наконец, до ушей доносится рычание мотора. Он действует на неё, как холодная вода, окатившая сознание, поэтому девушка еле разгибает колени, поднявшись. Слушает. Хмуро, сонно, с больными, опухшими глазами.
И разбирает голос, принадлежащий не только отцу, поэтому неуверенно шагает назад, вовсе убегая за стену до того, как щелкает замок входной двери — и в помещении оказываются двое. Мужчина, руки которого так отчетливо трясутся, что даже темноте не скрыть этого. И женщина. С её разбитой верхней губой. С синяком на подбородке и шишкой на лбу. Такой изнеможенной, морально разваленной и подавленной. Её ладони в порезах, локти покрыты ссадинами. Одна ступня распухла из-за сильных, повторяющихся ударов. Митчелл поддерживает её, помогая переступить порог. Женщина способна наступать только на одну ногу, что более-менее уцелела после побоев.
— Надо было остаться с ним, — Лиллиан никак не успокоится, кажется, она в каком-то бреду. Митчелл понимает это, поэтому отвечает спокойно и ровно:
— Завтра заберем, пусть побудет в больнице, — закрывает дверь, но её руки не отпускает.
— А вдруг Шон туда явится? — новая волна переживания и страха.
— Нам сообщат, не волнуйся, ему нужно пройти обследование, — напоминает, ради чего в принципе его и положили в палату.
— Но вдруг Шон… — всё, вот она — фикс-идея, сводящая с ума женщину, лишенную сна в эти дни.
— Всё, — Митчелл успокаивает, потирая её плечи, и берет за подбородок, заставив взглянуть на себя. — Эй, тебе нужно отдохнуть, — кивает, чем вынуждает её автоматически повторять кивок головой. Смотрит прямо в глаза, пропуская в себя его голос.
— Сейчас примешь душ, — кивок. Она в ответ — кивок. — И ляжешь спать, — большими пальцами потирает её щеки. — Хорошо?
Лиллиан глотает эмоции, но на глазах выступают слезы. Кивает. Поняла.
— Хорошо, — Митчелл касается губами её лба, обещая. — Утром мы заберем его.
Женщина вновь кивает, громко шмыгнув носом, и они продолжают стоять вот так в тишине, скорее всего, оба набираясь сил, чтобы продолжать действовать.
Райли прижимается спиной к стене, нервно дергая ткань своей майки. Смотрит в пол.
И чувство неправильной вины возвращается.
========== Глава 7 ==========
Что такое ложь?
Мне кажется, её использование вполне оправданно в некоторых случаях, конечно, пока действия не выходят за границы морали, но моя ложь — нечто ценное, помогающее воспитывать терпение и создающая атмосферу для благоприятных взаимодействий с миром. Я лгу, когда говорю, что люблю черный чай, ведь обо мне подумал друг, купив в кафетерии стаканчик специально для меня. Я лгу, пока признаю свою любовь к готовке, хотя за столько лет с плитой в обнимку меня уже начинает поташнивать от запаха мыльного средства против жира. Ведь еда — один из способов повысить настроение людей, играющих важную роль в моей жизни. Я лгу, говоря, что мне нравится следить за чистотой в доме, но сама устаю от ежедневных и еженедельных обязанностей. Я лгу, отправившись с друзьями на вечеринку или отдохнуть на реку, так как не желаю компании.
Я солгала, если сказала: «Порядок», — в ответ на вопрос: «Как твое настроение?» — ибо последние полгода не чувствую себя таковой.
Я солгала, если ответила на улыбку улыбкой в момент, когда не хочу этого.
Моя ложь — моя ценность, помогающая сохранить лицо в обществе и остаться такой, какой меня привыкли видеть, ибо именно «такой» меня когда-то приняли. Это своеобразный страх — боязнь, что увидев меня настоящую, люди изменят свое отношение. Увидят то, какой хмуростью обладает мое опухшее с утра лицо. Увидят, как я ругаюсь, когда очередное растение погибает. Увидят, как я кусаю ногти, испытывая злость и обиду на отца. Поймут, что этот идеализированный образ — просто хорошо продуманная ложь.
И мне казалось, что поддерживать её будет просто. Но с каждым годом вес увеличивается, а отвращение к себе вызывает дискомфорт.
