Не собираюсь разбираться, откуда исходит музыка. Скорее всего, Митчелл до сих пор выпивает. Плохо дело. Этому мужику опасно играться с алкоголем. Натворит лишнего. Меня не совсем устраивает то, что Райли приходится оставаться дома, наедине с этими пьющими упырями, вдруг Митчеллу башню снесет? Он может быть особо буйным в нетрезвости.
Придется обсудить с Янг. Пускай она поживет у Коннора, а я — здесь. Если ей так не охота видеть меня.
Не даю себе возможности осознать, куда и зачем направляюсь. Иначе точно проторчу в гостиной больше часа, принимая и собираясь с мыслями. Каким-то образом требуется засунуть свои эмоции в задницу, иначе они могут серьезно подпортить обстоятельства.
Миную гостиную, хмурым взглядом изучая осколки на полу. Никто не убирался. Конечно, кому это надо, тем более сейчас. Как только оказываюсь в узком коридоре, сразу же ощущаю, как сдавливаются легкие, но дышу глубже, не позволяя себе проявить дискомфорт на лице. Плевать. Сжимаю в кармане упаковку таблеток от боли в сердце. Хреново дело — оно ноет. Причем, сильно. Удивительно, как меня ещё к земле не присобачило после вчерашнего. Видимо, мой организм приспосабливается, а нервная система становится намного устойчивей.
Но ладони всё равно потеют. Во рту сохнет. Головная боль давит изнутри на глазные яблоки. Состояние невыносимое. Глубокий вдох. Переступаю порог кладовой, находя взглядом женщину у стола. Долгий и тихий выдох через нос.
Сердце ускоряет удары.
— Мам, — обращаюсь к ней. Мерзко слетает с языка, но тон спокойный. Мне неприятно произносить подобное, но… В данной ситуации придется отодвинуть свою гордость, чтобы попытаться получить желаемое. Женщина пакует вещи в чемодан. Её руки замедляют свои действия, а голова еле поворачивается, чтобы женщина могла видеть меня краем глаза. Молчит. Я вновь набираю в легкие воздуха, сунув влажные ладони в карманы кофты:
— Теперь ты довольна? — прижимаюсь плечом к дверному косяку, устало щурясь, чтобы справиться с давящим тусклым светом лампы. — Всё, что хотела сказать, сказала?
— Дилан… — она роняет на выдохе, прикрыв опухшие после выпитого алкоголя веки. Уверен, её голова раскалывается, но я не стану понижать тон голоса:
— Ты — херова заноза, — не могу объяснить, какие эмоции переполняют меня в данный момент, но именно они контролируют то выражение лица, с которым я смотрю на мать, слишком часто сглатывая. — Я так устал от тебя, что нет сил выяснять отношения, так что… — потираю ладонью затекшею шею. — Просто скажи. Ты отдашь мне деньги?
Женщина вдруг оставляет чемодан, развернувшись ко мне, и с выражением настоящей обреченности делает шаг:
— Мы должны уехать, Дилан, — голос тихий, хриплый после вчерашнего крика. Она нервно потирает бледные ладони, смотрит на меня съедающими любую внутреннюю оборону глазами. И пару лет назад это бы точно сработало. Но сейчас совсем не актуально.
Прикрываю веки. Выдох.
— Не отдашь? — игнорирую её слова, демонстрируя свое наплевательское отношение к её попыткам уговорить меня. — Мам, — открываю, не получая ответа. Женщина стоит на месте, опустив глаза. Её губы приоткрыты, а ладони продолжают мять друг друга. Прикусываю больную нижнюю губу, повторив с давлением:
— Мама, — знаю, как на неё это действует. Обращение. Оно не часто звучит с моей стороны. Женщина продолжает молчать. Продолжает смотреть в сторону. И тишина затягивается, отчего оставаться здесь всё отвратительнее.
— Ясно, — процеживаю, переступив с ноги на ногу.
— Дилан, послушай, — она касается пальцами мешков под глазами. — У меня нет денег и… — ложь. Она лжет, и она понимает, что я знаю это, но всё равно, черт возьми, продолжает нести эту чушь. Женщина проглатывает желание продолжить говорить, ведь пересекается со мной взглядом, прочувствовав всю злость, смешанную с обидой, что направляю на неё. Весь тот негатив, что собирался во мне на протяжении стольких лет. Сейчас я выношу на неё, тупо уставившись. В упор.
— Я лучше сдохну здесь, чем уеду с тобой, — киваю, словно подтверждаю свои же слова. — Просто, свали уже, — голос дрожит, а пальцы сжимают ткань края кофты. — И если когда-нибудь твоё материнское начало толкнет тебя к поиску меня, — щурюсь с неприязнью, — не надо, — кусаю губу, притоптывая ногой. — Обереги меня от отвращения, что я испытываю, когда ты рядом, — начинаю отступать назад. — Нет денег? — задаю вопрос в лоб, прострелив ей его к черту, и морально она ощущает этот удар, поэтому сильнее отводит глаза. — Ясно, — повторяю. Этот человек ни черта для меня не сделает. А сейчас ей даже не требуется никаких особых телодвижений. Просто отдать деньги. Просто позаботиться о нашем с ней будущем, ведь это и её касается. Нет. Она гордая стерва. Но ужасает тот факт, что меня посетит чувство успокоения в случае, если она уедет отсюда. Это мерзко и неправильно, я знаю, но… Как ни крути, она — моя мать. И я пытался заботиться о ней на протяжении стольких лет, так что нет ничего необычного в том, что внутри меня остаются эти омерзительные и нелогичные чувства к ней, как ребенка.
Проглатываю отвращение, выдавив с хрипом:
