— Мы не продаем дом, — шепчу, продолжая пялиться в поверхность стола. Отец тут же активируется, начав тараторить:
— Да, — без спора соглашается. — Да, — продолжает повторять. — Конечно, не продаем, я…
Сжимаю веки, морщась, и накрываю ладонями лицо:
— Не хочу слышать твой голос, — с паникой глотаю кислород, слыша скрип ножек стула об паркет, поэтому опускаю руки от лица, искоса взглянув на Дилана, который застывает на месте, явно желая до этого подойти ко мне. Буквально без слов принуждаю его не шевелиться, и вновь обращаюсь к отцу:
— Если тебе интересно, я не столь шокирована смертью матери. Путем вашего воздействия, — указываю ладонью на присутствующих, подразумевая Дилана и отца, но в большей мере именно мужчину. — Я сама убила её в своей голове, поэтому ничего не чувствую, кроме разочарования и обиды, — обращаю внимание на парня, который сжимает упаковку таблеток, сохранив взгляд опущенным.
Отец хочет что-то сказать, но сбиваю его настрой, умоляя:
— Прошу. Молчи, — я так не хочу слышать его. Никого из них. Мне нужно… Мне нужно побыть одной.
— Это уже… — тяжелый вздох слетает с моих искусанных губ, когда касаюсь горячего лба ладонью. — Не имеет значения, — поднимаю взгляд на настенные часы, возвращаясь к изначальной мысли, с которой пришла сюда. — Уже очень поздно, — делаю шаг назад. — Вам надо домой. Всем, — бросаю короткий взгляд на Дилана, который ловит его, отворачивая голову, и сжимает челюсть. Агнесс переглядывается с Нейтаном, и я не обращаюсь лично к ним, когда отступаю назад:
— Я хочу, чтобы вы ушли, — складываю руки на груди, разворачиваясь. Тишина остается главенствовать за моей спиной. Уже ускоренным шагом направляюсь к лестнице, быстро оказываясь на втором этаже, и уже совершенно не оцениваю окружение, не разбираясь в темноте, поэтому спотыкаюсь о порог комнаты, закрывая за собой дверь. Тишина. Никаких взглядов. Никого вокруг. Я одна. Наверное, это именно то, что мне нужно сейчас. Остаться наедине с собой. Проанализировать свои мысли, разобрать их. И найти решение. В данный момент я слишком отдана эмоциям, поэтому не могу принять здравое, взвешенное решение, так что верно — все должны уйти.
Подхожу к кровати, выдвинув верхний ящик тумбы, и бесчувственно рассматриваю мягкого кролика, после взяв его одной рукой, сев на кровать. Сутулюсь. Верчу в руках игрушку, и… Ничего не ощущаю. Это ранит.
Сжимаю губы, заморгав, ведь глаза от давления ноют, а слезами всё равно покрываются, но плакать мне вовсе не хочется.
Прости меня, мам. За мою ненависть.
***
Есть ли смысл ходить по углам и прислушиваться к тому, о чем говорят в этом огромном доме? Обычно парень старательно хватается за каждый слух или простой разговор подчиненных Роберта, но теперь его вряд ли будет что-либо касаться. И не потому, что никому нет дела до парня. Причина столь халатного отношения — осознание, что уже нет определенного смысла подслушивать. Ранее он вынуждал себя заниматься этим, чтобы собрать достаточно информации. Для чего это ему? А есть ли смысл перемалывать косточки прошлого? Остин не ответит точно, но тогда почему сейчас он сидит на краю кровати, лицом к открытому балкону, что вгоняет холодный ночной воздух внутрь? Почему не включает свет, оставаясь под давлением темноты? А правда ли она так негативно на него влияет? Быть может, ему куда приятнее оказаться в омраченной атмосфере, ведь она в какой-то мере скрывает его, пока он совершает ошибку.
Сидит, согнувшись, а в ладонях держит сложенную по краям фотографию, которая была сделана в конце того учебного года. Глаза привыкают к темноте, поэтому парень может спокойно изучать тех, улыбки кого запечатлены на снимке. Робб и сам Остин. Блондин проводит большим пальцем по мятой поверхности, и испытывает необычное жжение в глотке, когда понимает, что уголки его напряженных губ дергаются в скованной улыбке. Откуда рождается такое тепло в груди? Странно то, что оно вызывает именно больной отклик, но Остин всё равно улыбается или усмехается, главное — его лицо впервые за столько времени преображается, проявляя что-то положительное.
Облизывает губы, с прежней сдержанной улыбкой разворачивает края фотографии, открывая больше для зрительного восприятия.
Остин и Робб стоят рядом, но за плечи обнимают девушек. Блондин руку запрокидывает на плечо Райли, а кудрявый — на Агнесс. Все улыбаются, смотрят в объектив камеры, которую на вытянутой руке держит Розалин, щурясь от яркого солнца, слепящего в глаза, и показывает язык.
Теперь улыбка Остина кажется больше нервной. Он сглатывает, хмыкнув под нос, и с внезапно охватившей судорогой глотает воздух, чувствуя, как тот встревает в горле.
Потому что он слышит тяжелые шаги за дверью.
Моргает. Не дает себе окончательно поддаться эмоциям, но его лицо морщится, а с губ слетает тихое мычание. Прижимает к ним сжатый кулак. Дверь за спиной скрипит. Свет со стороны коридора падает на спину Остина, который задерживает дыхание, чтобы не проявлять ничего, совершенно, но его плечи трясутся, когда шарканье ног становится громче.
