Присутствие Хьюго и Аклеуса начинало тяготить и Эмма едва справившись с собой после встречи с Грэнсонами вновь почувствовала, как ее накрывает нервозность.
Ларсон кивнул и опаской покосился на Селестино, активность которого просто поражала. Тот уже успел сбегать в комнату Эммы и едва сдерживал свой восторг.
— Согласен! Но обложка для «Модерн» обеспечена!
— Хьюго, пожалуйста, — Эмма зажмурилась. Ей сейчас меньше всего хотелось думать о работе или принимать похвалы в свой адрес.
— Устала… Так и быть. Учти я оставляю тебе Руди. Он за тобой присмотрит, доброжелателей то прибавилось! Увидимся завтра? — Селестино примирительно поднял руки и взял Эмму за плечи.
— Мне не нужен Руди, ты его в Барселоне нещадно эксплуатировал! — взмолилась Эмма.
— Вот это не обсуждается! Он будет, как тень.
— В том то и беда.
— Потом поблагодаришь! Вы же с ним ладили!
Дрожь в левой руке вернулась и Эмма с опаской покосилась на Селестино.
— Хорошо, — наконец сдалась она. — Увидимся завтра и с тобой, и с Руди.
Девушка устало кивнула, на что энергичный не по годам итальянец промолчал и по-отцовски поцеловал ее в лоб, после чего уголки его рта дернулись в знакомой Эмме полуулыбке, а глазах на секунду промелькнула знакомая печаль.
Хьюго знал, что вряд ли в этом мире найдется человек, который вырвет эту женщину из ее искаженного болью мира и старался не наседать чересчур. Манипуляции с этой хрупкой вещицей стоило проделывать аккуратно.
Бессчетное множество попыток настоять на своем с треском провалились и Эмма Кейтенберг лишь внешне напоминала нормального человека, а внутри она осталось тем же изломанным и мертвым существом, которое повергло его в ужас два года назад, едва он увидел изуродованную женщину в своем офисе на Каррер де Пилай.
— Диоген! Я надеюсь, Вы передали все мои инструкции для доктора Оттермана? — Хьюго жестом показал на входную дверь, недвусмысленно давая понять, что им пора уходить.
Дверь громко захлопнулась и Эмма осталась стоять на месте оглядывая свое «новое» жилье, в то время как сознание настырно подсовывало отчетливые воспоминания и яркие картины из прошлого. В ушах звенело от громкого голоса Хьюго и его бурной реакции.
Боясь пошевелиться рядышком стоял Ларсон.
— Я по-другому себе представляла эту встречу, — наконец заговорила она.
— Я тоже, — согласился Ларсон.
— Тебе нравится? — Эмма подняла голову, осматривая потолки, она прошла в гостиную, затем в свою спальню и постепенно ее взгляд потеплел, а Ларсон с облегчением увидел, что она довольна. Эта девочка могла еще радоваться и улыбаться.
— Кому же не понравится? Страшно прикасаться к такой красоте. Подушки по сто баксов! Винздор в Бруклине, ничего не скажешь!
Когда черед дошел до кухни Эмма с удовольствием отметила, что мастера в точности выполнили все по проекту, но тут ее взгляд выцепил одну вещь которой на кухни было не место.
Кофемашина.
Ларсон проследил за ее взглядом.
— Тебе врачи разрешили кофе? — ее голос прозвучал строго, как у учительницы.
— Не то чтобы разрешили… Но без кофеина можно. Я хожу в специальный магазин и покупаю там зерна, в которых нет кофеина. Это от друга подарок.
Эмма недоверчиво кивнула, напоминая себе, что у непривередливого старика два года формировался свой быт и менялись привычки в новой среде. Ее тревожило только одно, чтобы этот человек был счастлив и здоров, насколько это возможно.
Тяжело вздохнув Эмма уселась на высокий стул и провела рукой по деревянной столешнице, наслаждаясь красотой природного рисунка. Она с облегчением сняла серьги, которые будто ей мешали и тянули голову вниз.
— А вот мне запретили…, - Эмма посмотрела на Ларсона и улыбнулась только губами.
И столько горечи было в столь простых словах. Можно было по одной этой фразе и по тому тону, которым она была произнесена, делать выводы на счет ее здоровья.
— У тебя есть вопросы, — произнесла она утвердительным тоном.
Ларсон покачал головой.
— Ничего не надо мне объяснять. Это Арти и Фло надо будет все рассказать.
— В свое время. А чай есть?
— Черный.
— Ну, ставь чайник или давай я.
— Сиди, сиди, мне двигаться полезно, — старик засуетился и привычным движением открыл дверцу в одном из нижних шкафов, чтобы достать новенький блестящий чайник. В кране зашумела вода, мягко щелкнул переключатель на плите, из верхнего шкафа Ларсон достал две чашки, поставил их рядышком и сел напротив Эммы. Ей надо было выговориться, это было ясно, как день…
Они помолчали какое-то время, тишина мягко обволакивала после бесконечных эмоциональных речей гиперактивного сеньора Селестино, на душе стало спокойно и как раз закипел чайник.
Слова полились рекой, то теряя нить повествования, то вновь вникая в смысл сказанного Ларсон впервые за много лет почувствовал себя дома, среди семьи, хотя до появления Эммы, его не оставляло чувство, что он живет в музее, в качестве охранника.
И вот вернулась его душа. Красивая, живая и невероятно печальная.
