Ответ, обычно, следовал незамедлительно, но из комнаты старика не донеслось ни звука. Чертыхнувшись про себя, Эмма поняла, что задела больную тему и с виноватым видом вернулась за Ларсоном, который понурив голову стоял и чему-то печально улыбался.
— Покойники у меня все…Жена и дочка, — он помолчал и добавил, — да, пожалуй, надо тебе рассказать, а то вдруг помру, а ты…
— Можно без «помру»? — тихо спросила Эмма. — Тебе тогда может быть кофейку?
— Нет, нет… Давай наш успокоительный.
Тонкий травяной аромат, заполнил кухню в нужной пропорции, пока девушка и старик, ждали, когда температура заваренного чая понизится и можно будет сделать первый глоток не рискуя обжечь язык. Они по обыкновению сидели напротив окна, поставив чашки на подоконник.
— Я работал крановшиком, много пил, чтобы не замечать, как убого мы живем и не смотреть в глаза жене. Я любил их с дочкой больше всего на свете и не мог простить себе, что их единственная опора и надежда на лучшую жизнь, каждый день испытывает жуткий страх… Работников завода тогда увольняли пачками, сокращали без выходного пособия и я понимал, что долго не продержусь. Напивался в стельку, приходил домой и сразу заваливался на диван в гостиной, чтобы провалиться в сон. Я боялся вопросов жены и ничтожных просьб дочери, вроде похода на карусели или покупку сладкой ваты. И как я мог говорить о какой-то там любви не имея возможности купить самые дешевые сладости своему ребенку? Супруга поддерживала меня, но со временем ее слова звучали для меня с точностью до наоборот, я понимал, что достоин насмешек и презрения, а не…не того, чтобы меня понимали. Начались скандалы. И в очередной раз, когда я разозлился от пустяка, которого сейчас даже не вспомню, я запер жену и дочь в спальне наверху. Было уже поздно, а сам лег внизу на диване, закурил и вскоре уснул. Как потом установили — пожар случился из-за этой самой сигареты. Дым всегда поднимается на верх. Мои девочки просто задохнулись, они не могли выйти из-за запертой двери, а я не мог их услышать, потому что был мертвецки пьян, на окнах стояли решетки, район, в котором мы жили был неблагополучным, их так и нашли на полу, обнявшимися и обгоревшими, а меня без сознания успели вытащить соседи.
Старик приложил ладонь к чашке и удостоверился, что чай остыл, громко отпив, он шмыгнул носом и покосился на Эмму, которая судорожно сглотнула ком, подступивший к горлу и не моргала.
— Меня осудили за непредумышленное убийство, но сначала долго таскали по психиатрам, потому что я молчал, даже на судебном разбирательстве не произнес ни слова. Я несколько раз пытался свести счеты с жизнью и меня накачивали антидепрессантами и еще какой-то дрянью, чтобы правосудие свершилось надо мной и была надежда на то, что я вернусь в общество, — Ларсон горько усмехнулся расхожей формулировке.
— Прости, но это так… судя по всему, — Эмма залпом выпила сразу пол кружки, потому что сердце зашлось от рассказа, невольно напоминая ее собственную историю. — Ты больше никогда не пытался….?
— Говори, как есть… Я давно уже перебрал для себя самые жестокие слова. По много раз! Покончить с собой я больше не пытался. И да! Я прокручиваю те события в своей голове каждый день, на старческое слабоумия полагаться уже поздно.
— Но как ты с этим живешь? — Эмма не могла поверить, что подобная чудовищная смерть любимых людей может со временем превратить в нечто удобоваримое.
— В самой растиражированной на планете книге написано, что нам все дается по вере. Вот и я верю, что снова увижу своих девочек, попрошу у них прощения и кто знает…что там будет дальше. И в той же книге написано, что шансов нет только у самоубийц, обреченных на вечные муки. Вот и обрек я себя на жизнь, приняв ее за чистилище и не сопротивлялся невзгодам, болезням, голоду и прочим ее прелестям, в надежде, что долго не протяну, а невыносимая боль, с которой с жил, выскребет из меня, хоть каплю вины.
— Глядя на этот мир ты веришь, что Бог есть?
— Тут ведь, какие шансы? Пятьдесят на пятьдесят! — со светлой тоской хохотнул старик, чтобы отвлечь Эмму от своих дрожащих рук. — По-моему неплохо! Да?
Эмма вымученно улыбнулась.
— Все мы живем с болью, просто у кого-то хватает сил, донести это бремя до конца, а кто-то сдается. Я свою боль принял за искупление и покорно ждал смерти…но вместо нее пришла ты.
Черный юмор не изменял старику и он здорово разрядил обстановку, за одной вкладывая в сказанное глубокий смысл.
— Ну, спасибо! — Эмма улыбнулась чуть веселее.
— Да ты не так поняла! Когда мне выпала возможность помочь тебе, я…. Ой, вот, говорю, а мне противно за самого себя! Я со скрежетом отдавал тебе последний пятнадцать долларов, которые наверняка, бы спустил на выпивку и долго еще потом мучился угрызениями совести, когда ты стала приносить мне еду.
— Неужели? — тепло взглянув на старика, Эмма допила чай и наклонилась, чтобы опереться головой об оконный косяк.
