Когда случался шухер, все тюремные коридоры обычно перекрывали, в каждый цех во время работ запускали двух-трех лишних охранников, а входные двери запирали на замок. Сейчас была уже ночь, и Райнхолд понадеялся было, что охрана довольствуется обычной внеплановой проверкой личного состава. Но тут он услышал громкую матерщину в соседней камере, а потом там что-то со звоном посыпалось на пол, и Раен понял, что не миновать обыска.
Почти сразу же решетка в его камере с грохотом отъехала в сторону, и в нее ворвалось трое офицеров. Один из них крепко держал на кожаном поводке большую поджарую овчарку, а другой – мощный фонарь дальнего света.
Встать, мать твою так! Фамилия, имя? – Райнхолд поднялся с койки, жмурясь от направленного прямо в лицо ледяного белого света лампы. Луч света, похожий на те, которыми пользуются в больничных операционных, сместился в сторону, и Раен узнал ухмыляющуюся харю Брайна.
Тальбах, Райнхолд, – он почти удивился своему равнодушию, когда двое американских обезьян начали перетряхивать его постельное белье и смахивать содержимое с полок. Райнхолд смутно помнил, что когда-то давно проверки камер страшно унижали его. Обычно их проводили добротно, переворачивая вверх дном все содержимое камеры в поисках оружия или контрабанды. Сейчас Раену было безразлично.
Так бывает. Сначала это кажется таким сложным – научиться просто жить с ощущением, что охрана следит за тобой через решетку каждое мгновение, даже когда ты подтираешь зад. Жить в бесконечном ожидании очередного шмона – заключенных обыскивают перед каждой прогулкой, каждый раз, перед тем как перевести на новое место. Карманы наизнанку, куртку держи вечно на отлете, чтобы ее тоже обыскали...
А потом ты вдруг обнаруживаешь, что давно привык к этому, и живешь дальше, и то, что раньше казалось немыслимым, начинает потихоньку превращаться в
норму. Раен давно уже не мог принадлежать даже сам себе. А что можно было говорить о каких-то вещах, которые он пытался называть своими, когда сам он давно уже превратился в чужую вещь. В вещь, которую можно использовать по усмотрению, а потом вышвырнуть на помойку – а куда ему еще будет деваться отсюда, когда у него больше нет ни семьи, ни друзей, ни вообще кого-нибудь, кому он нужен. Только на помойку, как любой вещи, у которой вышел срок эксплуатации.
С полки под зеркалом на пол полетели пара карандашей и зубная щетка, на которую кто-то тут же наступил сапогом. Тонкая пластмассовая ручка переломилась, издавая хруст, похожий на тот, как когда кто-то дробит в лужах первый ледок. Потом туда же, на пол, отправились одеяла и смена нижнего белья.
Им можно. Им теперь все можно. Все равно они ничего не найдут.
Ого, что я вижу, – Брайн вывернул наизнанку сероватую наволочку и демонстративно вытряхнул из нее помятую тетрадку в черной обложке. – Никак дневник? сочинение о том, как мы провели предыдущую ночь, может быть, хе-хе?
Нет, Брайн не забыл того оскорбления, которое Райнхолд нанес ему больше года назад. Не забыл и с тех пор все пытался взять реванш. Райнхолд смотрел на него без выражения. Полутора лет за решеткой ему, пожалуй, хватило, чтобы перестать поддаваться на эти примитивные провокации.
Двое охранников двинулись к следующей камере, не выпуская из рук собачьего поводка, который они держали теперь уже вдвоем, потому что пес рычал и вырывался, странно выворачивая лапы, как будто его заставляли идти по скользкому льду. Наверное, очень грустно быть такой псиной, подумалось вдруг Раену. Ни от кого не увидишь ласки, только и знаешь, что лаять да кусать кого велят.
Ну так что, мне, может, показать майору охраны твои писульки? Как думаешь, ему понравится? – Брайн помахивал тетрадкой перед самым его носом. Видно было, как ему досадно, что Райнхолд не рвется ее отбирать, и нельзя дать ему за это по морде.
Ну, покажи, – сказал ему Райнхолд с едва заметным злорадством. Это было все, что он мог себе позволить. Брайн глянул на него бешеными глазками и решительно открыл тетрадь с явным намерением зачитать оттуда что-нибудь вслух – это было видно по тому, как он заранее издевательски скривил угол рта.
Потом яростно пролистал страницы и с ненавистью посмотрел на Раена:
Ты у меня еще получишь когда-нибудь... говнюк чертов! – и скомканная тетрадка полетела Райнхолду в лицо. Тот остался стоять неподвижно, словно изваяние, чувствуя, как внутри что-то тяжелое, словно кусок горького мутного льда, медленно оседает вниз, вымораживая внутренности. Только когда решетка захлопнулась и свет в камерах снова погас, Райнхолд опустился на истоптанное чужими ботинками постельное белье и медленно подобрал с пола тетрадку, прижимая ее к груди. Руки его дрожали, как после драки, когда наконец разжимаешь кулаки, на костяшках которых проступает кровь, и все никак не можешь расслабить мускулы, потому что их словно свело судорогой. Внутри него все омертвело, и где-то в животе сделалось холодно и пусто.
