Собственно, а ради чего все это, очень спокойно спросил кто-то внутри. Жить стоит, когда есть ради чего жить, ведь верно? Нечаянный вопрос обжег холодом, и Райнхолд почувствовал, что его знобит. Ты терпел все это ради Свена. Сегодня Свен тебя послал. Чего ты
Так, наверное, может почувствовать себя какое-нибудь израненное животное, когда оно, не в силах уйти от погони, падает на снег и вдруг понимает, что выход где-то совсем рядом. Вот когда ты умрешь, твои раны станут холодными и покроются прозрачным ледком. И лишь тогда они перестанут болеть.
«Ради чего...» – шепотом произнес Раен. И снова не нашел ответа. Он очень долго гнал от себя эти мысли, потому что они казались ему слишком страшными, но сейчас у него не было больше сил, и то, что раньше выглядело страшным, теперь манило и притягивало точно так же, как когда-то, полтора года назад – немыслимо давно – притягивала к себе мысль об освобождении. Он ведь может сам освободиться. Сам, никого не спрашивая и ни о чем не жалея. Райнхолд даже удивился, почему такое простое решение не пришло ему в голову раньше.
Главное, выбрать правильный способ. Веревку – неоткуда взять. В цеху веревок нет, а в мастерские или в прачечную его так просто никто не пустит. Кроме того, если кто-нибудь вдруг заметит и обо всем догадается, можно угодить в «группу потенциальных самоубийц». Этих ребят помещают на несколько суток в специальные стеклянные камеры, и охрана или заключенные в шесть смен наблюдают за ними. Этого нельзя допускать.
Нужно раздобыть что-то острое, вроде заточки или обычной бритвы, но их ведь тоже неоткуда взять.
Ложка, вдруг осенило его. Обычная алюминиевая ложка из столовой.
Остро наточить ручку о бетонный пол, дождаться, пока наступит ночь, и воткнуть в шею, туда, где бьется жилка сонной артерии. Это ведь так просто.
Райнхолд тихонько засмеялся собственной находчивости, сжимая кулаки. Ладони были покрыты холодным потом от волнения, и на мгновение Раену показалось, что он сжимает в руках кусочки растопленного льда.
Завтра. Он сделает это завтра сразу же после отбоя, никого не спрашивая. Освободится. И никто не сможет ему помешать.
Райнхолд даже не вздрогнул, когда совсем рядом тихонько звякнули ключи, и темнокожий дежурный офицер – кажется, как раз тот, который был с овчаркой, – хриплым со сна голосом велел ему подниматься.
А ну и пусть, подумалось Раену, когда он выходил из камеры. Сегодня я с тобой попрощаюсь, а завтра ты увидишь, кто кого перехитрил.
#
– А ты неплохо научился работать ртом, мой хороший, – произнес Локквуд. Он сидел на своей койке, откинувшись к стене и не спеша застегивать ремень.
Расслабленная ленца африканского леопарда, сломавшего шею очередной антилопе. Довольный –
Он смотрел на Раена в упор и улыбался уголком губ. Начальник охраны не стремился унизить – так, просто дразнил, развлекался, как это бывало всегда, когда он по каким-то причинам не хотел отпускать Райнхолда в камеру сразу же после. Первое время эти поддевки страшно коробили Раена, и он сам не замечал, как на лбу выступает пот и щеки заливает жаркой краской стыда, как отчаянно сжимаются кулаки, и взгляд отчего-то просто невозможно поднять на Джеймса, когда он говорит что-то такое. Наверное, начальника охраны это забавляло.
Сейчас Райнхолд лишь молча прикрыл глаза, против воли сглотнув скопившийся в горле густой горько-соленый осадок. Ко вкусу спермы, каждый раз чуть-чуть иному, он, пожалуй, тоже успел привыкнуть, равно как и ко всем тем фразам, которые Локквуд еще может сейчас сказать, демонстрируя ему свое хорошее настроение. Стыдиться? ненавидеть? оскорбляться? Господи, ведь всего каких-то полгода назад он еще считал себя способным на эти эмоции. И не мог даже мысленно назвать своими именами все то, что Локквуд делал с ним. Забавно, а раньше Раен, кажется, не верил, что привыкнуть можно ко всему.
Сейчас ему было особенно наплевать. Пускай говорит что хочет. Пускай все идет, как идет. Не в первый раз... зато в последний. В последний? – повторил, замирая, кто-то внутри Раена.
Да, в последний. Еще каких-то полгода назад он не понимал этой простой истины: он сам хозяин своей жизни. Ему и решать, когда она оборвется.
А что, есть о чем жалеть? Полноте. За эти двадцать девять лет им пройдено, пожалуй, все, даже с излишком.
Смертельное желание отключиться и уснуть и его неизменный спутник – колючая невыносимая головная боль, вроде бы, на некоторое время покинули его, оставив вместо себя лишь легкую заторможенность. Но все равно сидеть на полу с закрытыми глазами было хорошо. Бетонная стена приятно холодила разгоряченную спину сквозь ткань футболки.
Впрочем, все это не имело никакого значения.
