Одиночество обжигало виски и грудь, и иногда от этих ощущений делалось трудно дышать – особенно по вечерам, в темной комнате, в душной постели под пыльным одеялом. Понемногу ему совсем перестали сниться сны. Жизнь была заполнена чем-то, пустотными оставались только вечера да воскресения.
Райнхолд не особенно понимал, зачем они нужны ему, эти выходные. Все развлечения, которые он знал до
Весь вчерашний день, Четвертое Июля, Раен провел, лежа на кровати, смоля сигарету за сигаретой и пересчитывая трещины на потолке. За окном весь день клубился пороховой дымок от китайских хлопушек, под вечер с улицы, как обычно, стали доноситься звуки фейерверка, а ему даже неохота было включать телевизор, чтобы посмотреть, как прошел в этом году Манхэттенский парад.
Хотя вот как раз телевизор он, по правде говоря, иногда все же смотрел. Обычно, приходя под вечер с работы, Раен наугад нажимал на кнопку, врубал какой-нибудь
«Эй-би-си Сэвен» и смотрел все подряд – фильмы, сериалы, чьи-то концерты, бесконечные реалити-шоу, новости о президентских выборах у русских, легализации эфтаназии в Австралии и о шотландских ученых, которым удалось клонировать какую-то овцу. Райнхолд смотрел все подряд, пока не начинали слипаться глаза – просто чтобы не засыпать в тишине.
Он боялся глубокой и какой-то голодной,
Раену было знакомо это состояние – точно так же, по инерции, он продолжал жить, когда умерла мать, навсегда оставив его наедине с Нью-Йорком и с самим собой. Раен уже знал про себя: он не мог жить в пустоте. Для того, чтобы жить, ему нужен был стимул, и у этого стимула должно было быть человеческое лицо.
Райнхолд всегда стремился жить ради кого-то и хотел, чтобы этот «кто-то» всегда был рядом с ним, вел его по жизни, утешал, когда ему плохо, и поправлял, если он ошибается. Чтобы этот «кто-то» был дорог ему. Чтобы он смог всегда и полностью довериться ему, спокойно и без оглядки, не беспокоясь о последствиях, чтобы этот человек создал для него правила, согласно которым Раен начал бы строить свою жизнь, камушек за камушкем складывая внутри себя из скучных будней то чувство, которое люди называют «определенностью». Чтобы этот человек очертил рамки его планетки в необъятном космосе жизни, там, где Раен болтался сейчас, словно спутник, потерявший управление.
Бессознательно Райнхолд, пожалуй, всегда искал для себя такого человека. В детстве это был его отец, потом – мать, и обоих у него отобрала смерть, каждый раз ввергая его в пучину пустоты и отчаяния. Потом он жил ради своих друзей и ради Свена, потому что они помогли ему выбраться из этой пучины и найти в жизни новые ориентиры. Но Свен отрекся от их дружбы, и Раен не знал, захочет ли бывший друг еще когда-нибудь хотя бы посмотреть ему в глаза.
Человек, существование которого сделало бы мир понятным и не-чужим. Райнхолд был беспомощен без него – всю свою жизнь. Наверное, в чем-то он всегда ощущал себя ребенком, которому незачем жить, если нет рядом строгой и заботливой родительской руки.
Думая так, Райнхолд свернул со слабо освещенной, похожей на скверный фотоснимок улицы, и пошел дальше через дворы. Мальчишкой он здесь излазал вдоль и поперек каждую подворотню, и свой дом мог бы найти даже с завязанными глазами. Мимо проехал автомобиль, и вдруг в темноте, отражая яркий свет фар, будто аметисты, вспыхнули два собачьих глаза.
...Это был еще совсем не старый пес, только очень грязный и продрогший. Он сидел на мокром асфальте около мусорного бака и был совершенно неподвижен, словно изваяние, так что Раен не сразу различил его в сумерках. Наверное, надо было испугаться, как пугаются обычно люди, увидев на улице бездомную беспородную псину, от которой никогда не знаешь, чего ждать. Но вместо этого Райнхолд внезапно ощутил острую жалость к этому созданию. Он осторожно приблизился и присел перед псом на корточки – тот не шелохнулся.
«Откуда ты, братец? – шепнул Раен. – Кто твой хозяин?»
