Он по всем правилам должен был оказаться точно таким же, как и все они, этот рослый сероглазый парень, странно выговаривающий букву «р». Должен был – и не оказался. Он был неглуп, он обладал хорошим воображением, его было любопытно слушать. Все эти его истории про гарлемскую школу, про первый опыт уличной жизни, иногда серьезные, а иногда – до смешного наивные, как у старшеклассника. Бессонными ночами, или уже под утро, когда за зарешеченным окошком дежурки занимался рассвет. Это было почти как трах, если только удовольствие от разговора можно сравнить с трахом – вот так походя взять и заставить рассказать о самом тайном, самом стыдном, самом сокровенном. Но...
А, черт, довольно аргументов. Тем более, что оправдывать перед самим собой собственные поступки не входило в его привычки никогда.
Джеймс нисколько не сомневался, что ему нет никакого дела до того, что случится с Раеном дальше на свободе, как не сомневался и в том, что они больше никогда не увидятся.
Вот до сегодняшнего дня не сомневался.
А сегодня – вышел из автобуса на Сто Сорок Пятой улице и теперь шел вперед, приглядываясь к слабо различимым в сумерках номерам домов. Здесь уже давно закончились парадные лики огромного города с его небоскребами, торжественно- напыщенными полотнищами переливающихся реклам и гладкими автострадами. Это был совсем другой Нью-Йорк, небогатый и недобрый: мрачные, зловещие в своей простоте невысокие дома, нехитрой угрюмостью напоминающие задержанных преступников, узкие улицы, заваленные всякой дрянью, ржавые мусорные баки. Куда ни глянь, взгляд натыкался лишь на облезлый, вылинялый кирпич стен да на грязные коробки кондиционеров, гнилыми зубами торчащие кое- где под окнами. И над всем этим опрокинутой гематитовой чашей висело
беззвездное, томительно-прозрачное, подсвеченное слабыми огоньками редких мутно-желтых уличных фонарей черное небо.
Да, пожалуй, он правильно сделал, что не приехал сюда на машине – в подобном районе никто не мог бы гарантировать ее сохранности.
А где-то за трахеей тем временем легонько жгло от накатывающих воспоминаний.
...ему никогда в жизни раньше не удавалось словить такой кайф. Никто никогда не будил в нем настолько диких, необузданных, раскаленным гейзером ошпаривающих мозги желаний – с самой первой ночи, с первых же слов, с первого прикосновения.
Эта непокорность сильного тела, сквозящая в каждом его движении – и тем не менее преодоленная. Собственное неистовое желание сломать – и обладать, убить – чтобы потом снова сделать живым. Мольба его покрасневших глаз, наполненных слезами – так долго сдерживаемыми, восхитительно беспомощными, на которые сменялись слетающие с губ ругательства. Выражение его лица, когда он пытался сдержать вскрик боли после.
...черт побери, да с ним было просто
Год назад он ведь сам ходатайствовал о том, чтобы его перевели работать куда- нибудь на Райкерс Айленд – там платили там чуть не в два раза больше, да и развозка занимала не так много времени. Тогда ему было совршенно неважно, куда именно переводиться.
В женской тюрьме работать оказалось неожиданно скучно и неудобно. Женщин не сильно беспокоили тюремные законы, у них не существовало того свода негласных правил, на которых все держится в мужских тюрьмах и которыми там иногда умело пользуются охранники. Нередко самой большой мечтой этих черных и латиноамериканок, осужденных за продажу наркотиков, проституцию или убийство собственного сожителя-алкоголика, было вернуться к своим детям, оставшимся на свободе, и нередко дети эти приходили их навещать.
Необходимость ежедневно наблюдать чужие слезы и чужие проблемы неимоверно раздражала Джеймса.
И насколько же мучительно тогда – по вечерам, особенно по вечерам – мутной кипящей волной накатывало желание еще разок услышать шумное, прерывистое дыхание Раена, дыхание, срывающееся в стон, когда он заставлял себя не кричать – гордый, очень гордый. И еще разок увидеть красивые искаженные в муке губы – когда ему это все-таки не удавалось.
День за днем это желание и не думало ослабевать – наоборот, оно становилось все сильнее, грозя превратиться в навязчивую идею. Два дня назад, в День Независимости, Джеймс, против обыкновения, не пошел ни в какой бар, чтобы напиться там во славу родной Америки. Целый день он лежал на кровати и прихлебывал пиво, глядя в потолок. И – вспоминал. Колючие, обжигающие воспоминания не давали ему покоя.
С этим надо было что-то делать.
...а ведь может статься, что Райнхолда уже вообще нет в живых. Тогда, в последнюю их встречу, Раен выглядел так, как будто вполне способен наложить на себя руки. Что, если он именно так и поступил на свободе?
Нет, нет. Чепуха, конечно. Раен не такой. Он будет выбирать жизнь, пока это только возможно...
Однако мысли эти тревожили и были неприятны, как бывают неприятны купающемуся нефтяные пятна на воде.
И еще они вызывали злость!
Да какое ему, в конце концов, до всего этого дело.
