Это было похоже на разбойное нападение, когда жертве остается только подчиняться, чтобы не сойти с ума. Эти поцелуи пахли коньячной горечью – злые, жадные, агрессивные, от которых заходилось дыхание и больно становилось губам, и – Боже, какое же это было блаженство.
Слов не осталось – за них стали говорить их тела. Джеймс запустил руки в его влажные волосы и целовал его шею, прижимаясь всем телом, так тесно, жадно, жарко, жарко и голодно, целовал, иногда касаясь зубами нежной кожи:
Чертова траханая сучка... – он одной рукой расстегнул джинсы Райнхолда, запуская ладонь в мягкое тепло, а потом – Раену показалось, что сердце зашлось и пропустило один или два положенных ему удара, – уверенная ладонь стала грубовато массировать наливающийся кровью орган. И это было стыдно, мерзко, грязно и унизительно (гораздоболееунизительночемтогдачемраньше), но все же... все же...
А-а... аах... – невнятно выдохнул Раен, запрокидывая голову.
Он даже не представлял себе, что ему может быть так хорошо: оттого, что он не один, оттого, что Джеймс именно такой – именно сейчас.
...старенькая кровать в тесной душной комнатке малогабаритной гарлемской квартирки жалобно и натужно скрипнула от неожиданного веса двух опустившихся на нее мужчин. И неожиданно для себя Райнхолд расхохотался... сегодня ей придется еще потрудиться.
Он хохотал долго, заливисто, чуть задыхаясь, хохотал и все никак не мог остановиться.
Ш-ш-ш... – Джеймс прижал палец к припухшим от поцелуев губам, заставляя Райнхолда посмотреть себе в глаза. Так странно, черт побери, вспыхнуло и погасло в затуманенном выпивкой и желанием мозгу. Никогда еще не слышал, как Раен смеется. Ни разу. И губы... губы действительно мягкие...
Дрожащие от нетерпения пальцы никак не могли справиться с застежкой брючного ремня.
Шлюха... гребаная шлюха, ведь хочешь, чтобы тебя трахнули, да? Ты ведь этого хочешь? – с силой провести ладонью вниз по подрагивающему животу, сжать в кулаке горячую, влажную от пота, беззащитную мошонку – сильно, сильнее...
Распростертое под ним тело затихло, замерло, только продолжая вздрагивать от едва заметных всхлипываний, каждое из которых пробирало Джеймса жарким электричеством, отзываясь судорожными толчками крови в напряженном члене. Раен больше не пытался сопротивляться и ни о чем не просил. Только шумно дышал, а распахнутые глаза смотрели с неописуемым выражением – даже в сумерках Джеймсу было видно, как расширяются во всю радужку зрачки. Сдавить сильнее. И еще сильнее. Еще чуть-чуть, и станет по-настоящему больно.
Нет, мысленно пообещал ему Джеймс. Нет. Не в этот раз. Из последних сил сдерживая себя – охотника, вовремя напавшего на след и наконец настигшего свою жертву – он наклонился к Раену:
Перевернись на живот...
...Райнхолд лежал, крепко зажмурившись, так что за закрытыми глазами плыли цветные пятна, а из-под плотно сжатых век катились совсем непрошенные, непонятно откуда берущиеся слезы. Воздуха не хватало. Все тело, словно в лихорадке, сотрясала крупная дрожь, чужая сперма, влажная и горячая, стекала по ногам вперемешку с собственной. Внутри сознания плавилась чернильная пустота – как будто лампочка перегорела.
Джеймс не произносил ни слова, лишь тяжело дышал. Уверенные горячие ладони стирали с лица соленые капли, гладили взмокший затылок, осторожно перебирали растрепанные, слипшиеся от пота волосы. Раен не решался открывать глаз.
Иногда глаза лгут.
В ту ночь он впервые уснул в своей комнате, не боясь темноты.
Седьмого июля девяносто шестого года теплый луч по-воскресному беззаботного солнца пробрался сквозь мутноватое оконное стекло, скользнул в щель между приоткрытыми шторами, ласково погладил Райнхолда по щеке и пробежался по его скуле вниз, словно любопытный котенок. Осторожно тронул губы, потом легонько коснулся подбородка, шеи, груди... Райнхолд шумно вздохнул и повернулся на бок, натягивая на себя одеяло. Сквозь сон он успел еще подумать, что сейчас, должно быть, еще очень рано, потому что окна комнаты выходили на восток, и солнце заглядывало в них только по утрам. Услышал щебетание каких- то пташек, доносящееся снаружи...
И только тогда события вчерашнего дня явственно вспомнились ему, сразу и полностью, сначала обескуражив, а потом...
Этого не могло быть. Просто не могло. Болезненный бред, бред умалишенного, наркотический трип, галлюцинация – все, что угодно, только не правда.
Раен открыл глаза и тут же зажмурился от бьющего в них солнечного света – безапелляционного, словно церковный призыв к покаянию. Потом все-таки открыл их снова.
Разглядеть сквозь туман и сквозь слезы, застилающие временами глаза...
После их первой ночи в тюрьме он тоже долго не хотел верить в то, что это не сон.
Джеймс спал тут же, рядом, раскинувшись на постели, лишь до пояса прикрытый одеялом. Одна его рука во сне свесилась с кровати вниз, другая была подложена под голову. Он дышал глубоко и ровно, почти неслышно. Райнхолд некоторое
