...Сегодня я здесь просто потому, что хочу его трахнуть, неожиданно холодно и спокойно подумал Джеймс.
Да, он трахнет Раена, потому что привык это делать и потому что он не имеет привычки отказываться от своих намерений. И он будет трахать его долго, до крови, много раз, чтобы тот плакал, просил прекратить и извивался от боли, закусывая нижнюю губу – как тогда, как раньше. А потом снова, и опять, может быть, целую ночь – ну а если Раен вдруг попробует сопротивляться, черт его побери... что ж, тем хуже будет для него. Джеймс живо напомнит ему, где его место...
О подошвы ботинок мерно шаркал потрескавшийся асфальт, изъеденный рытвинами, похожими на язвы на теле бездомного – из тех, которым иногда раздают бесплатный суп в церкви на углу Мэдисон Авеню и Семьдесят Первой улицы. Дальше на десятки футов тянулись низкие, похожие на ангары дома с наглухо заколоченными и словно бы обгоревшими ставнями – и опять кирпичные многоэтажки. И все это было разбавлено тухло-желтыми пятнами высоких уличных фонарей и рыжими тусклыми прямоугольниками кое-где светящихся окон.
Этот дом должен быть где-то близко.
Сегодня Джеймс трахнет Райнхолда и покончит наконец со всем этим безумием.
Это было мрачноватое семиэтажное строение из красного кирпича. Грязные стены были покрыты матерными надписями и граффити – здесь где-то близко уже начинались черные кварталы. Кругом не было видно ни души, и было как-то нереально тихо. Не верилось, что такая тишина может наступить даже в крохотном кусочке этого огромного, никогда не засыпающего мегаполиса, и что в считанных милях к югу отсюда сейчас ураганом гремит музыка, кипит бурная ночная жизнь, а в радуге цветных огней снуют торопливые желтые такси.
Джеймс брезгливо пнул неизвестно откуда взявшуюся крысу, с писком отлетевшую к стене, и зашел внутрь.
Джеймс тряхнул головой, ощущая, как нарастает тягостное напряжение в паху. Не нужно. Нельзя. Пока еще рано.
Лифт здесь, конечно же, не работал. Да и разве в подобных домах когда-нибудь работали лифты? Джеймс поморщился – когда он был полицейским, ему нередко приходилось бывать в таких вот местах, но за последние несколько лет он уже отвык от этого и теперь испытывал омерзение, граничащее с робостью.
Шестой этаж. Длинный коридор с выкрашенными в бледно-серый цвет стенами, изрисованными похабными картинками. Вот она, та самая квартира.
Джеймс поднял руку к звонку, замер на секунду... и снова опустил.
Слева от двери было намалевано нелепейшее цветное граффити в виде какого-то червяка, обвивающегося вокруг кинжала. А если все-таки квартира давно заперта, а если за дверью никого нет в живых. Ржавый кинжал на фоне уродливой изломанной вязи красно-зеленых букв или цифр. Он узнал бы об этом давно. А если – только что? Кинжал кажется бурым из-за потеков давнишней ржавчины под потолком. Откроет дверь и захлопнет. Не тронь меня, а то позвоню в полицию, хаха. На бурой дверной обивке цвета пропитавшегося окалиной песка – продольная царапина в полфута длиной, как будто след гигантского когтя, и в ней проглядывает растрескавшееся серое дерево. Ножом ее полосовали, что ли? Что за бред, какого черта он тут торчит и разглядывает эту ерунду?!
Джеймс мысленно сплюнул и решительно надавил на белую кнопочку звонка.
Райнхолд, похоже, совсем недавно принял душ. Он был одет в джинсы и черную футболку, плотно облегающую торс, а волосы у него слиплись, совсем еще сырые.
Совсем еще сырые волосы, пара прядей прилипла ко лбу. Судорожно сжавшиеся губы. Капельки воды, скатывающиеся вниз по шее, и еле заметно дернувшийся кадык. Открытая в прорези фуболки грудь, покрытая редкими волосками. И глаза.
Сперва непонимающие, и оттого глядящие как будто бы со скрытым вызовом, совсем как тогда, когда Джеймс первый раз увидел его в сером грохочущем цеху, потом – растерянные, и только потом – полные прорвавшегося в них испуга.
Черт. Черт бы его побрал, Джеймс, оказывается, действительно забыл, нет, не забыл, он только пытался забыть... Горло передавила острая, клокочущая, непреодолимо сильная волна желания – как раньше, прижать это горячее, распаленное, сопротивляющееся тело к стене и зажать ему рот рукой, и втиснуться прямо туда, внутрь, меж узких тесных половинок, и почувствовать, как он сначала пытается высвободиться, а потом впускает в себя все глубже, как
напрягаются мускулы спины, пока протестующие крики не сменятся болезненными стонами – и распаленный член болезненно вжался в ширинку брюк.
