сегодня, спросил он себя. Или, может быть, еще не успел похоронить?... Теплый желтоватый полумрак тесной кухоньки не знал ответа.
Тебе нужны деньги? – спросил вдруг Джеймс. Как в каком-то спектакле, как будто они знали друг друга очень давно, с самого детства, а теперь встретились после долгой разлуки, а может быть, ссоры.
Какой-то бред...
Деньги? Нет, что ты... нет. Не нужны. Ты уже достаточно... помог, – Рен сглотнул. – Это ведь ты сделал так, чтобы меня освободили? Зачем?
Джеймс прищурился.
Тебе не кажется, Раен, что ты задаешь чересчур много вопросов?...
Мысли сбивчиво заскользили по самому дну души – там, где их не мог достать этот пронзительный, гипнотизирующий взгляд, колючками чертополоха застревающий где-то меж ключиц и царапающий все ниже, у пупка, в промежности. Он что, хочет начать все с начала – с порога – почему – почему тогда сразу не... Сомнение растворилось под кожей, лишив на несколько секунд способности двигаться, вытаскивая из глубин памяти привычные и вместе с тем успевшие уже позабыться чувства.
Прости... – медленно проговорил Райнхолд. – Я не... я не знаю.
Нет, Джеймс не зря сделал, что приехал сюда. Раен кажется чуть-чуть иным, но на самом деле он все такой же, как прежде.
И это хорошо, что он сейчас здесь. Рядом с ним.
А ведь он, пожалуй, красивый, подумал вдруг Джеймс. Тогда, в тюрьме, он, наверное, тоже был красив, но совсем не так, как теперь. Да и как-то не приходило подобное в голову. Хотелось просто оттенить эту красоту слезами, кровавыми отметинами, почувствовать свою полную и безграничную власть над ней. Раен никогда не был более красив, чем в моменты, когда тонкая струйка красного стекала по подбородку, и лоб покрывался каплями мучительного пота, и линию рта сводила судорога – но сейчас...
А как ты меня нашел? – шевельнулись губы Райнхолда.
Мягкие тени ложились на его лицо, опутывая словно паутиной. Темно-серые глаза с черной каемкой по краю смотрели вопросительно и открыто. Тени от электрического света путались в растрепанных смолисто-черных волосах. И сильные напряженные руки со сцепленными пальцами лежали на столе, будто бы придавленные невидимым грузом.
А ведь у Раена, наверное, могли бы быть мягкие губы... совсем как у... Да какого хрена?!
Уже ночь, Раен, – хрипло произнес Джеймс. – Похоже, мне придется остаться ночевать у тебя. – Надеюсь, ты не будешь против?
Останься... – ответил Рен. – Знаешь, это од-диночество... ну... иногда так хреново... – Райнхолд продолжал смотреть в стол, изучая мелкие хлебные крошки на мутно-сером пластике. Он сам не понял, зачем ему понадобилось произносить эту фразу-признание. Темной липкой вуалью повисло секундное молчание. – Ну что ж, надо мне тогда пойти пос... постелить тебе...
Рен поднялся – немного порывисто, как это обычно бывает с людьми после выпитого алкоголя. Постелить. А где, интересно? Разве что на диване в комнате... Мысли текли вяло и неспешно, осыпались в никуда прозрачными градинками, полностью примирившись с реальностью этой странной, гротескной ситуации.
Раен отчего-то больше не ощущал никакого беспокойства или опасности. Наверное, поэтому, уже стоя в дверях, он даже не вздрогнул, когда почувствовал руку Джеймса на своем плече.
Медленно-медленно, словно во сне, Райнхолд обернулся – и тут Джеймс прижал его всем телом к стене, придерживая за руки. Это произошло молча и было для Райнхолда совершенно неожиданным. Он отчаянно попытался отвернуться, вынырнуть из-под его рук – и тут же чуть не закричал в голос от хлесткого удара по щеке. Слезы брызнули из глаз, и воспитанная за многие месяцы память тела заставила беспомощно вжаться в стену, потому что безжалостная жесткая ладонь уже была занесена для следующего удара.
И ничего не произошло. Кончики пальцев Джеймса щекотно прошлись по ушной раковине, легко, почти нежно прикоснулись к горящей, как от ожога, коже.
Райнхолд замер, посмотрев ему в лицо. Казалось, не рука – один только взгляд этих глубоких темно-карих глаз плеснул на кожу невидимым жидким огнем, выдернув из горла голос. Недобрый взгляд, впивающийся в сознание, словно раскаленная спица – в мягкую плоть. Райнхолд, как завороженный, смотрел на темные густые брови, сведенные едва заметной судорогой легкого напряжения, на чуть подрагивающие от глубокого дыхания крылья носа, на еле заметные складки около рта, смотрел – и не мог или не решался отвести глаза. Внезапно ему показалось, что он различает едва уловимый горьковатый запах терпкого одеколона, смешанный с запахом здорового мужского пота...
А потом лицо Джеймса внезапно оказалось совсем близко, и горячие похотливые губы буквально впились в его рот. В паху заныло, тело как будто окатили с головы до ног горячей сладкой водой. Язык Джеймса прорывался все глубже в горло, движения его становились все резче и увереннее, так что Райнхолд начал задыхаться, а в животе у него что-то мучительно перевернулось.
