Его поцелуй обжег губы как огнем, разорвал легкие восторгом, жаром прокатился по всему телу. Губы его были жесткими, горячими. Мои колени подкосились, но Келлфер легко удержал меня, не прекращая целовать, и я оказалась прижата к нему еще сильнее, так, что воздуха совсем не осталось. Мыслей не осталось тоже, и страха — ничего, только этот мужчина, не желавший отпускать. Сначала робко, потом смелее, я ответила на поцелуй, может, слишком поспешно — а вдруг он решит, что мне не нравится, и больше не будет меня целовать? — и ощутила, как он улыбнулся. Сердце билось теперь как пойманная в ловушку синица. Как-то мне удалось поднять руку и провести пальцами по его скуле, и когда Келлфер все-таки отстранился, давая вдохнуть, он поцеловал и мои пальцы, удерживая их, оставляя руку у губ. На скулах его ходили желваки, будто он с чем-то боролся.
Мне хотелось что-то сказать, но все казалось глупым.
Келлфер теперь смотрел прямо на меня. Его тяжелый, пронзительный взгляд, парализовал меня. Он сжал мои пальцы сильнее и, поглаживая, чуть опустил руки вниз, на уровень своей груди. Держал он очень крепко. Уже бросившись в омут, я сделала еще один малюсенький шажок к нему, и во внезапном порыве просто положила голову ему на грудь. Щеки горели. Я зажмурилась, умоляя про себя Свет, чтобы этот момент не кончался, чтобы Келлфер ничего не сказал, не оттолкнул, не ушел, оставляя снова одну. Внезапно это показалось неотвратимым, и, уже предвкушая пустоту, я вымолвила:
— Даже если считаете это ошибкой, прошу вас, не уходите, пожалуйста. Не уходите…
— Свет… — прошептал он в ответ, сжимая мои плечи сильнее. — Что же ты делаешь?
Этот голос совсем не был голосом равнодушного и холодного человека, каким его описывал Дарис. Грудь Келлфера вздымалась, будто он бежал, и вдруг я поняла, что слышу мощные и быстрые удары его сердца, и этот звук опьянил меня. Никогда еще я не была с кем-то настолько близка, чтобы слушать его сердце. Я подняла голову, чтобы хотя бы мельком взглянуть в его восхитительно зеленые глаза.
— Что я делаю? — почти беззвучно спросила я.
Келлфер лишь покачал головой. На губах его играла легкая улыбка. Он прислонился к моему лбу своим, и на секунду прикрыл глаза. Лицо его сразу приобрело какое-то жесткое выражение.
— Не… — начал он, но я решительно его прервала:
— Нет! — Пусть это прозвучало как мольба, плевать, плевать!
И, потянувшись, впилась в эту изогнутую линию губ, горячих и жестких, какие даже в фантазии представить себе не могла. Келлфер не просто не отстранился: пыл его ответа выбил из моей груди остатки дыхания. Мужчина подхватил меня, и, уже не чувствуя под ногами земли, и отдавшись ощущению жаркого полета, я даже не заметила, как уперлась спиной в стену. Келлфер углубил поцелуй, и снова я будто потерялась во времени: сама не помнила, как обняла его, но пальцы уже запутались в мягких волосах.
Никто и никогда не целовал меня так. Никогда еще я так не жаждала близости — кожей, нутром, всем своим существом подаваясь навстречу. Келлфер отстранился. Он улыбался, и сейчас мне совсем не было стыдно за красные щеки. Мужчина держал меня над собой, и теперь мне пришлось немного наклониться к нему.
— Пожалуйста, — прошептала я, не совсем понимая, о чем прошу.
Опасный огонь промелькнул в его глазах, и он ответил:
— Не говори так. Ты и так меня с ума сводишь.
Голос Келлфера был хриплым. Совсем махнув рукой на приличия, я счастливо улыбнулась. Его лицо будто осветилось изнутри. Он ничего больше не говорил, только смотрел на меня, и я вдруг без всякого проникновения в разум осознала, что он видит именно меня, и что я кажусь ему красивой, и что он хочет держать меня так, не отпуская.
.
— Отец, помоги мне, эта штука тяжелая!
Что-то внутри оборвалось.
«Пусть?..» — одними глазами спросила я, не лелея, впрочем, надежды. Келлфер покачал головой: «Не сейчас».
И к моменту, когда Дарис вошел в грот, я уже спрятала лицо за волосами, а самый желанный мужчина на свете вышел сыну навстречу, чтобы поприветствовать его.
Дарис принес мне цветы — оранжевые, необычные, конусовидные, с длинной пушистой тычинкой, выходящей из отверстия на остром конце свернутого единственного лепестка — от которых по всему гроту распространялся сладкий как мед аромат. Запах сахаром оседал в носу и на языке, и настроение почему-то становилось солнечным, как летний день. Когда я опустила их подрезанные концы в воду, тычинка каждого цветка задрожала и неожиданно разделилась на пять одинаковых стебельков с овальными подушечками на концах, обсыпав все вокруг желтой пыльцой. Я ойкнула и отпрыгнула, а Дарис, наблюдавший за мной с расстояния в несколько шагов, рассмеялся:
— Они называют эти цветы то ли цветами жизни, то ли живыми цветами. По пар-оольски звучит одинаково. Но я так понял, они вытворяют и не такое.
— А что? — тоже смеясь, стряхивала я желтизну с платья. Удивительно, но пятен она не оставляла.
