— Ходят по ночам, залезают к прекрасным девушкам во сны и… — Дарис сделал паузу. — Делают эти сны счастливыми. Как в детстве, а не то, что можно было бы подумать.
— Ты подарил мне живые цветы! — с шутливым обвинением воскликнула я.
— Как я посмел, — улыбнулся Дарис, подходя чуть ближе.
Мне показалось, что он хочет меня обнять, но прежде, чем я могла бы смутиться, он остановился.
Сладость медленно исчезала, сменяясь каким-то водянистым привкусом.
— Удивительные, — честно сказала я. — И пьянящие, да? Я читала о таких. Уже проходит.
— Да, я сам надышался, пока нес, — развел руками Дарис. — Отец здорово позабавился, пока я до слез хохотал над сопровождавшей нас стаей диких собак. Собаки, может, потому и не напали: наверно, побоялись, что это я их покусаю, раз такой ненормальный. Это не опасно, не переживай. Я точно не принес бы тебе ничего опасного.
— Мне очень нравятся, спасибо тебе, — спохватилась я. — От них здесь светло. А сны и правда ждать какие-то особенные?
— Продавец меня заверил, что вдохнувшему их аромат снится детство, — пожал плечами Дарис. — Это не все. Я нашел несколько книг на нашем языке. Отцу не понравилось, что я взял их, но думаю, моя легенда, а особенно тяжесть золота, были достаточно убедительны, чтобы торговец никому ничего не рассказал. В этих — истории Пурпурных земель столетней давности, а в этом томе — сказки и предания. Думаю, они попали в Пар-оол во время последней войны как сувенир.
Он протянул мне почти черные от времени фолианты. На жесткой кожаной обложке сохранился след цветочного вензеля, но почти сгладившиеся тисненые буквы прочитать было тяжело. Сам срез страниц был распухшим, будто книга промокала, и кое-где не хватало кусков. И тем не менее, этот маленький кусочек дома был настоящим чудом, знаком, что моя родина еще существует. И, конечно, свидетельством заботы.
— Подумал, почитать их будет полезно нам обоим.
Я удивленно поглядела на три крупных тома у меня в руках.
— Нам обоим?
— Тебе — вспомнить родину и мир, в котором ты жила и снова будешь жить. Не представляю, как сложно тебе было все это время без напоминаний о доме. Ну а что касается меня, я почти не знаю обычаев ваших земель. — Дарис неспешно обошел меня, так, будто о чем-то раздумывал, а затем забрал у меня две книги, оставив самую увесистую в моих руках. — О вас рассказывают много сказок, и даже я не до конца уверен, что из слышанного мной ложь, а что правда. У вас действительно не признают денег?
— Нет, конечно, — улыбнулась я. — Просто зачастую люди договариваются напрямую. Деньги можно тратить на роскошь, но когда нужно просто жить, куда полезнее бывает получать десяток яиц раз в пять дней или сохранить в памяти обещание помощи. Хотя в Тулфане, откуда я родом, деньги в ходу были, конечно.
— Потому что порт, — констатировал Дарис. — А порт — это торговля.
— Да, — подтвердила я.
— А что вы все прирожденные моряки?
— Нет, это тоже не правда, — засмеялась я. — Мы живем у воды и умеем править лодкой. Большинство из нас знает, как натянуть парус на небольшом судне, но у меня никогда к этому не было склонности. Если меня допустить до управления кораблем, я его просто потоплю.
— Правда, что у каждого дома всегда есть живые цветы? Что с подношения живых цветов духам мест начинается ваш день? — продолжал расспрашивать Дарис. Он обходил меня очень медленно, и хотя в его вопросах, казалось, не было никакого подвоха, мне было неуютно под его пристальным взглядом.
Я пыталась отвечать очень легко:
— Мы очень любим цветы. Некоторые семьи религиозны и делают так, как ты говоришь… Но ведь везде есть религиозные люди? Скорее мы верим, что самые красивые и нежные цветы растут в благословенных Светом местах, а в отмеченных Тьмой все вянет и становится жестким. Поэтому посадить у своего дома хризантемы — это всем показать, что под его крышей царит мир и любовь, а его хозяева чувствуют себя благословленными небесами. Когда у нас траур, мы срезаем все цветы… — Я вспомнила о том, как родители признали, что Сичин не вернется, и папа выкорчевал гортензии, посаженные еще его отцом, и замолчала.
— Цветы растут на свалках. И особенно хорошо — на полях битв, политых кровью, где сгнившая плоть питает их корни.
Этот ответ меня ошарашил.
— Что? — переспросила я. — При чем тут это? Я говорила об обычае. Если он тебе не понравился, то не стоило так отзываться о нем.
— Я не к тому, не обижайся, — растянул губы в улыбке Дарис. — Это красивые обычаи. Просто хотел показать, что это от суеверий. Пар-оольцы тоже верят в массу всякой дичи. Взять хотя бы их легенду о том, что мир сгинет под бурой травой. Не обижайся.
— Хорошо, — осторожно сказала я, решив не спорить.
— А правда, что жители Пурпурных земель кланяются друг другу в землю?
— Да, — сухо ответила я. Разговор продолжать не хотелось, рассказывать что-то тоже. — Когда очень благодарны.
Дарис некоторое время смотрел на меня в упор. Я ожидала, что он попросит меня показать, и все внутри дрожало от несогласия, но он не стал, и даже немного отошел:
— Правда ли, что у вас родители топят детей? Что оставляют их в море?
