Я больше не была выкинутой на берег рыбой, теперь я была рыбой выпотрошенной. Эмоции будто перегорели, и на смену недавней истерике пришло отупение, лишь изредка разрываемое злостью или надеждой. Я сидела в своем мрачном уголке, сжавшись, обхватив колени руками, и ничего не говорила. Сено подо мной было холодным, будто моего тепла было недостаточно, чтобы прогреть то, что леденила голая земля. Свечи не горели — в большом гроте, где сейчас хозяйничал Дарис, горели огни, но мне они не были нужны. Свеча и огниво лежали под рукой: Дарис настоял, что оставаться в темноте без них опасно. Я иногда бездумно поглаживала металлический завиток, сильно нажимая на гладкую поверхность пальцами, будто хотела продавить в нем отверстие. Огниво оказывалось крепче.
В голове было пусто, а в груди будто зияла дыра.
Не отпустит. Дарис получал удовольствие от моей зависимости. Еще недавно он смотрел на меня, виноватый, похожий на побитого щенка, и его хотелось пожалеть — а несколько часов спустя как будто мстил мне за причиненную боль, поразительный в своей мимолетной жестокости, такой же глубокой, каким до того было чувство вины. И снова смотрит грустно, будто это я выбила у него почву из-под ног.
Любимая, вот как он меня назвал. Я не хотела знать ничего о такой любви!
«Ты полюбишь меня». Ни капли сомнения! Он был абсолютно уверен, что у меня не могло сложиться другой судьбы. Но что самое страшное, я и сама думала об этом. Дарис как-то сказал мне, что мы разделим с ним бесконечно долгую жизнь. Он думал, это звучит романтично, и сказал это негромко, интимно, стараясь доставить мне удовольствие. Эта тяжелая фраза доставила мне радости примерно столько же, сколько его жесткие пальцы на моих бедрах, еще когда я сидела в клетке. Но синяки от тех его касаний прошли — а пятно от этой фразы намертво впечаталось в память. Бесконечная жизнь — рядом с ним. Выполняя его приказы, как ручная обезьянка, вынужденная терпеть его удушающие знаки внимания и вылизывающая свою шерстку, чтобы она блестела лучше и радовала хозяина с кнутом. Такую вечную жизнь он мне сулил. А глаза его маслянисто и торжествующе блестели.
«Келлфер вытащит меня, — успокаивала я себя. — Он догадается. Он поможет».
.
Дарис не подходил ко мне весь вечер. Он то и дело заглядывал в грот, я видела мелькание его одежды, слышала быстрые шаги. Но моего покоя он больше не тревожил. Мне хотелось думать, что он понял, насколько далеко за грань шагнул, но я останавливала себя: его настроение менялось быстро, поэтому даже если бы он стыдился своего поступка, это ничего бы не поменяло. Я принадлежала ему. Дарис не видел ничего постыдного в том, чтобы приказывать мне ради общего нашего блага. Это было так же смешно для меня, уроженки свободных Пурпурных земель, где женщина стояла наравне с мужчиной, как и страшно. Дарис называл наши обычаи варварскими, а я не понимала, как вообще мой соотечественник мог посчитать женщину вещью.
Но я была благодарна Дарису за передышку. Если бы он начал говорить со мной, я могла бы сорваться: мне хотелось вцепиться ему в волосы и бить его, кусать, царапать. Тогда он бы приказал мне не причинять ему вреда, и в следующий раз, когда он полезет мне под юбку, я бы даже оттолкнуть его не смогла, что уж говорить о припрятанном мной ржавом, но еще крепком ноже, который я зашила в складку юбки.
.
Я так ждала возвращения Келлфера! Я все продумала: пусть я не в силах сказать ему о приказе Дариса, намекнуть-то смогу. Попросить его прочитать мои воспоминания — и он все сам увидит.
Стараясь не выдавать себя, я следила за ним: как он подошел к Дарису, положил ему руку на плечо и что-то сказал, как потом читал какую-то книгу на деревянных пластинах, даже не бросая на меня взгляда, как вставал, чтобы разжечь очаг и поставить на него воду. Мне нравилось думать о нем, наблюдать за плавной пластикой его движений, слушать его низкий мелодичный голос, когда он рассказывал своему сыну о происшествиях в городе, пусть и игнорируя меня.
Мне представлялось, как Келлфер снова обнимает меня в темноте, и как я жмусь к его плечу, и как щекой ощущаю шелковое прикосновение волос. Келлфер был недосягаемым, далеким, не моим, я понимала, что могу быть лишь случайным развлечением, но это было не столь важно. Мое уже зародившееся, а теперь крепнущее чувство, от которого в районе солнечного сплетения будто расцветал огромный цветок, было дороже всего, что у меня осталось на этом свете. Оно было моим, только моим, как тот заросший высокой травой выход из тоннелей, и даже Дарис не мог ничего с ним сделать. Келлфер же не смотрел на меня, и мне начало казаться, что поцелуй остался какой-то иллюзией надеявшейся на спасение чудачки, мечтой, самой себе рассказанной красивой сказкой. Сердце щемило, когда Келлфер раз за разом проходил мимо меня, не обращаясь, ничего не спрашивая.
И все-таки я верила ему. Сказал, что вытащит — разве стоило сомневаться?
