Мой мучитель лежал на спине, веки его по-прежнему были плотно сомкнуты, и под их тяжестью быстро двигались глаза. Дышал он действительно тяжело, грудь вздымалась и опадала, лоб был влажным, будто ему снился плохой сон. Я не была уверена, является ли пот иллюзорным, или же Дарису действительно плохо, поэтому, превозмогая дрожь, я отерла его лицо краем простыни. Влажный блеск лба пропал, так что я вздохнула с облегчением: иллюзия. От мысли, что он, спеленутый магией, страдает, мне было не по себе, и я была рада, что на самом деле он не мучился. Некоторое время я вглядывалась в незнакомое смуглое лицо. Он был сейчас так беспомощен, но вместе с тем был сосредоточением власти надо мной. Пока Дарис был собой, просто существовал, в мою шею намертво впечатался ошейник. Я ненавидела его.
Я напомнила себе, что была бы уже кучкой пепла, если бы Дарис меня не спас, но ненависть никуда не делась. Стыдясь, я робко вспомнила про Идж: быть может, ненавидит она? Идж недовольно отозвалась желанием провести кончиками пальцев по скуле лежащего мужчины, чтобы ощутить эйфорию прикосновения его голой кожи. На мгновение, слившись с ней, я тоже захотела лечь на него сверху, щекой к щеке, чтобы чувствовать вздымающуюся в дыхании грудь. Я отшатнулась, испугавшись, и выбежала из комнаты.
Чем это было?
Я любила Келлфера. Я мечтала быть только с ним, чтобы только он обнимал и целовал меня, чтобы он гладил меня по волосам. И я ненавидела Дариса так сильно, что в глубине души желала ему смерти. Так почему же?..
«Фатиум подчинил его разум. Это не он. Он просто зависим от этого ужасного наркотика». Так говорила мама, когда просила меня быть снисходительнее к ее двоюродному брату, дяде Баи, в помрачении набросившемуся на меня и умолявшему отвести его в порт на встречу с торговцем наркотиком. Он рыдал у моих ног, пытался меня ударить, просил связать его, требовал открыть замок двери, рассказывал, как фатиум наполнил его счастьем и сокрушался о разрушенной ложным счастьем любви. Много позже, когда он продержался без наркотика неделю, он разоткровенничался со мной, тогда еще совсем девчонкой.
Выходило, что фатиум, даривший Баи ощущение абсолютного блаженства, эйфории, даже счастья, до которых было далеко всему, что он испытывал раньше, продолжал влечь его со страшной силой даже вопреки пониманию, как сильно изменилась его жизнь. Баи был еще молод, он мог бы восстановить отношения с семьей, построить дом, снова заняться рыбной ловлей, и хотел этого всем своим существом, но стоило прийти в его голову мысли о фатиуме, все иное блекло на фоне того, что он связывал в своей памяти с горько-сладким вкусом и миндальным запахом «алебастрового порошка», как уважительно звали эту пахучую рассыпчатую субстанцию пристрастившиеся к ней люди.
«Я думаю, это только тело, — объяснила мне, возмутившемуся глупостью дяди подростку, мама. — Это как рефлекс. Если ты замерзла, а рядом горит огонь, ты подойдешь ближе, твое тело ищет удовольствия и пользы тепла. Ты даже не задумаешься. И чем сильнее продрогла, тем быстрее подойдешь. Вот и Баи видит что-то, что напоминает ему фатиум, думает о чем-то — и так же рвется к нему. Просто тело привыкло получать удовольствие таким образом, вот и все. Это совсем не Баи, не то, что мы помним и считаем им. Со временем он разучится связывать удовольствие и наркотик, и снова будет счастлив, качая на руках своего ребенка».
Мама, мама! Как же я была теперь ей благодарна за те слова, не нашедшие отклика в детской душе, но прояснившие мои мысли теперь! Тело. Просто тело видит источник удовольствия и тянется к нему, вот и все. Идж — мое порабощенное тело. Стоило признать, что огонь прикосновений Дариса был мне не просто приятен, но и безусловно зажигал во мне восхитительно острое желание. Это не говорило обо мне ничего. Признать наличие желания как факт, не бороться с ним — и идти дальше, не давая ему изменить мою жизнь, вот что стоило делать.
Вопреки маминому прогнозу, дядя Баи не вылечился. Никто из пристрастившихся к фатиуму, встреченных мной, не смог избавиться от власти этого страшного наркотика. Ко мне приходили и они сами — страдающие, измученные, сломленные и полные неосуществимых надежд, и их близкие — угрюмые и выжатые, готовые на все, чтобы облегчить пристрастие. Меня молили помочь. Я сглаживала болезненную тоску, но стоило моим пациентам оказаться предоставленными самим себе, выбраться из-под неусыпного контроля супругов и родителей, они вновь находили короткий путь к счастью. Сломанные судьбы, все как одна.
Я была как они в начале, и все же, не совсем. Фатиум порабощал не только тело, но и разум, даря духовное блаженство, а Дарис, как бы ни старался, не смог этого сделать. Я была зависима от него иначе. В моих силах было не пустить этот яд дальше, вглубь своего сердца и своей души. Не так уж сложно, правда, Идж?
