А там, за тяжелой портьерой, за преградой из толстого стекла, прятался еще один мужчина. Ловко и бесшумно крался он, скрываясь в тени дымницы, и прижимал что-то смертоносное к бедру. Его мысли были почти пусты, воин был сосредоточен и не поддавался ни злости, ни азарту. Странный миг: я вдруг поняла, что могла бы столкнуть этого пар-оольца вниз, лишь только раздув в нем ярость и тем лишив его осторожности. Я въелась в его голову и сердце, внутрь, и я могла все. И я шепнула ему: «В комнате только мужчина». Эта мысль растворилась в его сознании, будто была там всегда, а я вынырнула. Голова кружилась.
Вместо того, чтобы предупредить Дариса, я встала сбоку от оконного проема и, делая вид, что повинуюсь, открыла засов рамы и распахнула ее, облегчая задачу пар-оольцу на карнизе. Руки мои дрожали, но я только сжала зубы — и спряталась за занавеской. Я собиралась предупредить Дариса, если бы он не заметил, поэтому я уставилась на уже начавшее светлеть ночное небо, ожидая нужного момента.
Однако Дарис увидел ловкого как тень воина даже раньше меня. В тот же миг, как пар-оолец ударил босыми ступнями по полу, комод задрожал: с той стороны дверь попытались снять с петель. Не заметив меня, воин, занося над головой длинный хлыст, сразу бросился на уже вставшего в боевую стойку Дариса. Дарис ушел от свистящей подсечки и рубанул по плетеной коже ятаганом, но смог отрубить лишь кончик.
— Это уже интереснее! — выдохнул Дарис, пытаясь достать ловкого и быстрого пар-оольца. Гибкой змеей хлыст обвился у основания лезвия его ятагана, у самой рукояти, и пар-оолец победно дернул хлыст на себя. Только тут он не рассчитал: Дарис не выпустил оружия и с места не сдвинулся, а только резко отвел ятаган к плечу, так, что воин потерял равновесие и, пытаясь остаться на ногах, качнулся, а затем и упал вперед, прямо на ноги одного из телохранителей Изубы.
Уже не глядя, чем все закончится, я все же закричала:
— Дарис! За дверью еще четверо!
И выскользнула в окно.
Его нежная Илиана сейчас мирно спала в своей постели. Келлфер представил, как она трогательно складывает тонкие изящные кисти под подушкой, как жмется щекой к шелку, улыбается во сне. И как она проснется, когда он невесомо поцелует ее в висок, как доверчиво потянется к нему, поймает его в свои объятия. И тогда весь этот жаркий, отвратительный день окончательно останется в прошлом.
Оставалось сделать что должно — и уйти.
На главной площади Караанды теснились люди. Келлфер знал, что простой народ, на каком бы континенте он ни жил, охоч до зрелищ, но тут был удивлен: между жертвенным кострищем, огороженным валунами, и круглыми глиноземными постройками без крыш, где пленников обычно готовили к казни, уже собралось не меньше двенадцати сотен человек, и продолжали подходить еще и еще. Рассветный час в жарком Пар-ооле был так же многолюден, как полдень в Империи Рад, это было самое плодотворное для любых дел время, но религиозные фанатики, бросая свои привычные занятия, приходили на площадь, в надежде то ли на зрелище, то ли на участие в священном обряде.
Жители Караанды не называли пленницу пленницей, на удивление почтительно употребляя другое слово, которое Келлфер перевел для себя как «восходящая».
Мужчины и женщины, одетые в индиговые рубашки и лазурно-голубые накидки, сидели прямо на укрытой неровными деревянными досками земле, не обращая внимания, что красная глина пачкает их одежды. Люди говорили вполголоса, будто опасаясь привлечь к себе внимание, и то и дело воздевали руки к небу в уже знакомом Келлферу жесте — таким пар-оольцы призывали милость богов-вождей, глядящих на своих детей глазами солнца. У многих на коленях лежали украшенные цветами вертушки, которые, как догадывался Келлфер, должны были издавать мерный треск, если их встряхнуть. Некоторое время шепчущий внимательно приглядывался к ним, опасаясь, что они могут оказаться работающими в унисон артефактами — от пар-оольцев можно было бы ожидать подобного — но пока признаков зачарования не видел. С этими предметами пар-оольцы обращались очень бережно: переносили, только завернув в ткань, не клали на землю, не давали детям, а когда один юркий мальчишка протянул руку, чтобы оторвать от вертушки цветок, мать отвесила ему тяжелый подзатыльник. Парень сразу же насупился, но уже мгновение спустя присоединился к другим ребятам, игравшим вокруг глиняных строений.
