Значит, Дарис объявился. И он был не в военном походе, не в одной из своих увеселительных поездок, не в путешествии к Снежным горам, как думала его мать. Дарида с трудом опустилась на расшитую золотыми цветами кушетку. Она поднесла руки к глазам, будто желая смыть какую-то пелену, но обессиленно опустила их. Письмо издевательски чернело буквами, похожими на пляшущих туземцев.
Ночь застыла за окном. В Солнечном замке было тихо, только тиканье больших часов нарушало эту глухую тишину.
Ее мальчик, ее Дарис… Ослушался ее и отправился в Пар-оол за понравившейся ему девчонкой — и чуть не погиб на чужбине. Та его идиотская затея, бесполезный ему и очень вредный для всей Империи рыцарский жест, оказывается, не покинула его беспокойную голову. Он не нашел поддержки у матери, отказавшейся давать ему портальные окна, но нашел портал где-то еще. Один в Пар-ооле… конечно, он пострадал. Хвала Свету, что выжил!
И об этом имел наглость написать местный дикарь, считавший страшные ранения платой за осквернение какой-то местной потаскухи!
Конечно, Дарис был неосмотрителен. Он вечно вел себя как рыцарь, спасавший слабых и убогих и к месту, и не к месту. Его любил народ, но Дарида знала: сердце сына, хоть и дрожало при виде чужих страданий, было куда более капризным, чем думали те, кто его боготворил. Направляя сына, Дарида смогла построить его руками народную любовь, смогла пустить среди жителей принадлежавшей ему провинции нужные слухи, смогла обелить его имя несколькими верными решениями. В отличие от Дариса, Дарида импульсивной не была. Вся ее импульсивность осталась в прошлом, там, где единственный любимый ею мужчина вышвырнул ее из своих покоев как собаку.
Дарида поежилась. Келлферу стоило знать о том, что произошло с Дарисом, конечно, в более благопристойном варианте. Может быть, он согласился бы помочь. Дух захватило от мысли, что она снова увидит шепчущего, но женщина не дала себе мечтать, вернув себя на землю — туда, где Дарис нуждался в ней.
«Его вылечат, но если хрупкий мир между Пар-оолом и Империей рухнет из-за его выходки, это станет катастрофой, — с нажимом напомнила она себе. — Надо его подхватить, сгладить углы, как и обычно. Если повезет, для жителей Желтых земель он может предстать пострадавшим за благое дело героем, рискнувшим жизнью ради землячки».
Дарида очень любила своего сына, но знала и его слабости: Дарис был недальновиден, иногда чрезмерно жесток и не сдержан в словах и поступках. Он редко искренне расстраивался и чаще не понимал, почему обиженный им безымянный считает происшествие концом своей жизни. Он мерил слишком широко, по себе, не ориентируясь на других. Скорее всего, это произошло и в Пар-ооле: он лишь хотел любви и был уверен, что девушка тоже увлечена им… как и обычно.
Человек, которому Дарис нанес оскорбление, употребив его темнокожую дочь, должен был получить какую-то компенсацию за свою беду. Двенадцати рубинов, двенадцати изумрудов и двенадцати бриллиантов должно было хватить и для зажиточного человека, и даже для артефактолога, что уж говорить об обычном земледельце. Никто и никогда не купил бы девственность его дочери за такие деньги.
— Моя леди? — напомнил о себе Эктор, все еще ожидавший у двери.
Дарида, совсем забывшая про слугу, медленно повернулась к нему и приказала:
— К семи часам утра собери пятерых воинов и придворного лекаря. Не шепчущих. Все должны быть у портальной стены.
— Что я могу им передать? — невозмутимо уточнил Эктор.
— Что мы отправляемся в Пар-оол за Дарисом, — ответила Дарида, вставая. — Что нужно будет ему помочь. Они не хотят пускать нас дальше портальных арок… — скорее себе, чем Эктору сказала она. — Праздник. Но мне нужно поговорить еще с одним человеком, и я поговорю. Иди, я сама отправлю ответное письмо, — вдруг очнулась она.
Слуга тенью выскользнул за дверь, а Дарида взялась за перо.
Слова никак не ложились на бумагу. Если бы пар-оольцы могли чувствовать, с какой ненавистью и презрением она выводила угловатые буквы, если бы знали, как они отвратительны, как ее тошнит каждый раз, когда ей приходится обращаться к этим темнокожим дикарям! Как мог Дарис позариться на местную девушку, он, обласканный вниманием знатных красавиц Империи? Зачем ему нужно было подчинять раз за разом, чтобы получить кого-то? Этого Дарида не понимала. Да даже не будь он богат, он унаследовал внешность и харизму отца, в его зеленых как морская глубина глазах, в низком голосе могла потеряться любая. Зачем же ему было кого-то насиловать?
Дарида представила, что мог бы сказать и так не слишком любящий Дариса желтый герцог, если бы узнал о исчезновении племянника — и о таком его возвращении. Нет, это необходимо было оставить в тайне, и никто не должен был знать ни о чем.
Мучимая подозрениями, но вынужденная пойти на уступки, Дарида даже унизилась до вежливых просьб. Выжав, наконец, из себя предложение о мире для оскорбленного пар-оольца, она запечатала письмо и тяжело, надорванно вздохнула.
