Келлфер сидел в плетеном кресле. Сейчас он выглядел как темнокожий, широкоплечий мужчина средних лет. Я теперь понимала, о чем он говорил, объясняя, что так я могла бы выглядеть, если бы родилась на островах. Изгиб губ, форма кистей, даже скульптура лица были смутно мне родными — это была пар-оольская версия его самого. И все же мне ужасно захотелось прикоснуться, чтобы глаза зазеленели. Когда мы были вдвоем, он всегда накладывал лишь один слой иллюзии, чтобы можно было видеть друг друга по-настоящему.
— Я пойду с тобой? — попросила я, кладя руку ему на плечо.
— Я и не собирался предлагать тебе расставаться даже на несколько минут. Ты просила меня не оставлять тебя одну в Пар-ооле — что ж, теперь и не отделаешься от меня, — рассмеялся Келлфер.
Дарида чуть не упала на руки своим сопровождающим, когда увидела сына — бледного, как мел, всего в засохшей крови, укутанного какой-то мерцающей магическим перламутром простыней до самого горла. Дарис лежал на носилках, небрежно брошенных пар-оольцами прямо на песок, и не шевелился. Его похожее на лик ангела лицо было разрушено кем-то: нос под запекшейся бурой коркой, которую местные целители даже не удосужились смыть, был перебит и свернут вправо, рассеченные губы посинели и опухли, и из уголка рта тянулась уже схватившаяся тонкая струйка. Бровь была глубоко рассечена, корни волос у лба затвердели. Отяжелевшие отеком веки были опущены и даже не дрожали. Дарис слабо, почти невидимо дышал: грудь даже не вздымалась, только чуть трепетали ноздри.
Дарида присела рядом с сыном и вскрикнула от ужаса, когда не смогла найти его руки, которую хотела успокаивающе сжать. Она откинула покрывало, которым Дарис был прикрыт, и опустилась прямо на землю, пачкая о глину пышное платье: на уровне левого плеча сияющие бинты ограничивали пустоту, но еще страшнее выглядела грудная клетка. Сквозь прозрачную пелену светилось кровавое месиво. Беззвучно открывая рот как выброшенная на берег рыба, Дарида отерла Дарису холодный, но блестящий испариной лоб.
Тот, кто сделал это, должен был умереть. Жгучая ненависть исказила губы Дариды сардонической улыбкой.
— Это вы называете вылечить? — дрожащим голосом, который она старалась сделать твердым, обратилась желтая леди к лекарям, которые бесстрастно и даже, как ей показалось, с каким-то торжеством взирали на происходящее. — Он почти не дышит. Приведите его в себя. Я должна с ним поговорить.
— Не нужно, — ответил ей выступивший вперед пожилой пар-оолец с большим грубо ограненным сапфиром на тонкой морщинистой шее. — Он не может говорить.
— П-почему?
Она злилась на себя за эту запинку. Собрав все свое самообладание, женщина гордо поднялась и посмотрела на лекаря прямо, без страха, не заискивая.
— Он лишен этой возможности за глумление, — ответил мудрец ровно.
— Леди Дарида? — тихо обратился к ней Арет, прибывший с ней лекарь. — Я могу попробовать привести его в себя.
— Нет, — не давая себе пасть в пучину отчаяния, ответила Дарида. — Здесь нельзя шептать. Мы не для того… — она сбилась. — Вы! Приведите его в себя! — голос звенел. — Может быть, вы пытаетесь отдать мне тело!
— Я понимаю вашу обеспокоенность и сделаю это перед самым вашим отбытием, — спокойно ответил мудрец, так, что мурашки пошли у Дариды по коже. Она напомнила себе, что в Приюте работают лучшие целители, и раз Дарис жив, то будет и цел, пусть и не сразу. — Вы уходите сейчас?
— Где тот, кто… с кем он подрался? — осведомилась Дарида, уже немного придя в себя.
Неожиданно красивый для дикаря мужчина выступил вперед, ничего не говоря. За ним пряталась девушка, скрывающая свое лицо платком цвета молочной карамели. Дарида вгляделась в черные лица, запоминая каждую черточку: скоро этот мужчина умрет в страшных муках, а дочь увидит, к чему приводит ее глупость.
— Я должна просить вас простить моего сына, — хмуро сказала она, глядя в тяжелые черные глаза. Пар-оолец не двигался, и она сделала к нему шаг, протягивая на вытянутых руках литую шкатулку, покрытую позолоченной резьбой. — Тут драгоценные камни, собственность нашего рода. Больше, чем любой выкуп за брак. Здесь не добывают таких и не ограняют их так чисто. Прошу принять их и простить его.
Отец мрачно взял шкатулку — Дариде показалось, что он тут же перевернет ее дном вверх, и рубины, изумруды и алмазы покатятся по пыли — и кивнул, не говоря ни слова.
— Друг, ты прощаешь? — обратился к нему мудрец.
Тот запнулся перед ответом:
— Да.
Голос его резанул Дариду как клинок. Она подняла глаза на уже отвернувшегося пар-оольца и шумно выдохнула. Мужчина неспешно удалялся, придерживая свою спутницу за плечи. Его походка тоже была знакомой, что-то в ней было… Дарида не понимала, что происходит.
